Цитаты из книги The Tiger in the Well

Это то, что заставляет человека напиваться и прикладывать раскаленную кочергу к спине собственного ребенка. Это то, что заставляет людей часами стоять в очереди у ворот дока в надежде получить работу, хотя рабочих мест всего-то не больше дюжины. Поэтому они дерутся, пытаясь пролезть вперед, а мастера смеются над ними и подстрекают на драки. Это зло. Оно заставляет престарелую пару, у которой ничего не осталось, кроме друг друга, расстаться и отправиться в работный дом, где каждый из них умрет в одиночестве. Это то, что заставляет брать ренту за комнаты в трущобах, но позволяет не ремонтировать канализацию, так что дети вынуждены ходить по колено в нечистотах… Не перебивайте. Ничего не говорите. Слушайте и запоминайте. Зло… Это то, что заставляет семью голодать. Недавно я слышала о семье из пятерых человек — отец, мать и трое детей, — они все умерли, так вот в их комнатушке не было ничего, вообще ничего,потому что они заложили каждую ложку, каждое полотенце и каждый стул. Работы они найти не могли и просто умерли с голода. А я, например, ни разу не голодала. И это мой город. То, о чем я рассказала, происходит в городе, где я живу. Это зло. А вы знаете, кто тому виной? Где затаилась эта опухоль, что уничтожает, пожирает и опустошает город? Дело не только в вас, несчастный вы человек. Дело и во мне тоже. Во мне и еще десяти тысячах жителей. Потому что мы владеем акциями той компании, которой принадлежат эти дома и которая не ремонтирует трубы. И мы получаем прибыль с доков, которые процветают, потому что не дают людям работы, а мы просто никогда об этом не задумывались. Все это время, что мы получали деньги, удачно покупая и продавая и опять покупая… мы не задумывались, что это за деньги. Мы не знали цену одному фунту. Одному шиллингу. Но теперь я знаю.

Дома с Харриет всегда играла Сара-Джейн, а Салли заглядывала в комнату, умильно улыбалась и снова возвращалась к своим делам. Джим водил ее дочку в сад охотиться за ирисками, которые сам заблаговременно там прятал; Вебстер соорудил для нее качели и катал Харриет по железной дороге, устроенной для передвижения камеры. А Салли лишь наблюдала со стороны и занималась более важными делами — читала финансовый журнал или советовала другим, как заработать деньги. И вот теперь она не могла показать маленькому мальчику, как нужно играть.

Голдберг говорил на немецком. Этот ясный, твердый, выразительный голос; эти полные драматизма глаза, чуть искривленные в ухмылке губы; то, как он потихоньку сходил с кафедры, пока не оказался прямо перед аудиторией, продолжая говорить без своих записей, то, как он теперь говорил от самого сердца, словно пел, — все это заставило Билла почувствовать себя пленником этого голоса и этого человека, хотя он и не понимал, о чем тот говорит. В Голдберге уживались страсть и ирония, смелость и ум, презрение, издевка и ярость. В нем чувствовалась интеллектуальная сила. Чувствовалась надежда.

— В китайской деревушке, где родился мой дед, — заговорил Ай Линь, — воду обычно носили из колодца. Он находился на окраине деревни, надо было немного пройти через бамбуковые заросли. Это был не единственный источник воды, через поселок еще протекал ручей, но вода в нем была непригодна для питья, так как выше по течению стояла бумажная фабрика. Поэтому каждый день люди ходили по тропинке к колодцу, чтобы запастись водой. Однажды в деревню прибежал маленький мальчик, он кричал: «Тигр в колодце!» Сбежалась вся деревня, все с палками, веревками — что под руку попалось. Жители собрались вокруг колодца — действительно, там был тигр. Колодец был широким, а на полпути вниз располагалась небольшая площадка. Тигр провалился, упал на эту площадку и не мог выбраться. Жители не знали, что делать. Пока животное сидело в колодце, оно никому не позволяло брать воду, в ярости срывая могучими лапами ведра с веревок, которые туда опускали. Тигра можно было убить, но тогда он упал бы в воду, начал разлагаться, и она стала бы непригодной для питья. Кроме того, жители не знали, как его убить. И уж конечно, вытащить его оттуда живым не представлялось возможным. Он замолчал. Салли приподняла его голову чуть повыше. — И что они сделали? — спросила она. — Они начали молиться богам, что им еще оставалось? Боги послали дождь — много дождя. Колодец наполнился, и тигр утонул. Тогда его тушу вытащили, и колодец снова был свободен. — Понятно. — Сейчас я вспомнил об этой истории. — И кто из нас тигр? Ай Линь не ответил.

— Братья! — громко сказал он. — Да, я не стыжусь вас, не стыжусь называть вас братьями, хотя я еврей, а вы — нет. Братья, знаете ли вы, что привело вас сюда? Знаете, почему именно этого человека, булочника Гарри Соломонса, сегодня утром выбрал Бог? Почему именно его бизнес оказался под угрозой, а его жена и дети сидят сейчас дома и напуганы до смерти? Потому, что он делает плохой хлеб? Нет, это не так. Понюхайте, братья. Поднимите головы и вдохните этот приятный запах. Гарри Соломонс хороший булочник. Если его булочную стереть с лица земли, в мире не станет больше хорошего хлеба, его станет лишь меньше. Вот в чем загадка. Вот где парадокс. Мы все хотим есть хороший хлеб, но в то же время хотим сжечь дотла булочную Гарри Соломонса, где он делает хороший хлеб. Но я вижу вон там человека, одного из наших братьев, одного из вас, кто может нам все объяснить. Не знаю, как его зовут, но вообще о нем знаю много. У него жена по имени Флорри, трое детей, и еще двое умерли, не дотянув и до года, бедняги. Он докер. Приходит он тут однажды к воротам своего дока. Уже два дня, как он не мог найти работу. Он голоден, слаб, и кроме него у ворот собралось еще шесть сотен рабочих, все такие же отчаявшиеся. А вон и бригадир, видите? С большим животом, ему чувство голода явно не знакомо. Знаете, недавно у него даже начались схватки. Он лег на кровать и лежал так целый день. «Помогите! — кричал он. — Я рожаю! У меня будет ребенок!» Послали за врачом, привезли в больницу, и все ждут, что из него выйдет. И знаете что? Вышел один воздух. У него в животе был воздух. С таким звуком его выпустил — слышно было в Грейвсенде, все подумали, что пароход причалил.
Люди засмеялись. Раздался шум, как во время прибоя. Голдберг разглядел, что многие нетерпеливо качают головами. Они явно хотели слышать, что же дальше. Расскажи грубую шутку, пусть попросят еще; а теперь продолжай гнуть основную линию.
— В общем, этот бригадир, Пердун, о котором котором я говорю, он держит в руках билеты. Двадцать рабочих мест на шестьсот человек. Вы все это видели — прижатые к решетке ворот люди кричат, воют: «Мне! Мне! Дайте мне! Дайте работу!» И вот наш Пердун подбрасывает один билет и смотрит на несчастных — толкающихся, кричащих, отчаявшихся. Одному повезло, и он хватает заветный билет — все, у кого-то теперь будет вечером ужин на столе. А вот и второй билет. Он летит в воздух — и снова свалка, снова драка, еще одно оторванное ухо или сломанный палец. И так двадцать раз. Двадцать человек обеспечены работой и тремя-четырьмя шиллингами, которые они получат вечером. Но только не наш приятель вон там, в толпе — он понимает, о ком я говорю. Для него работы не нашлось. У старого Пердуна есть свои любимчики; в те дни, когда он не хочет развлекаться драками или когда смотрит босс, он называет докеров по именам — тех, с кем не будет особых проблем: голодных, больных, тех, кто потерял волю бороться, тех, кто не станет жаловаться, если он недодаст им в конце рабочего дня, скажем, шиллинг. Но наш приятель не входит в их число, в число любимчиков Пердуна.
Все слушали, затаив дыхание. Голдберг знал: люди любят, когда им рассказывают о том, что они сами испытали; ведь он говорил для них. И они хотели услышать больше.
— Итак, работы нет. Карманы его пусты. Буфет дома — тоже, и желудок пустой, детям есть нечего. Поэтому он сует руки в карманы — да, я отчетливо это вижу — и идет домой. А по пути проходит мимо работного дома. В солнечный денек тень от него накрывает всю улицу, правда? На Олд-Грейвел-лейн никогда не видно солнца — работный дом заслоняет собой полнеба. И докер думает — ведь правда думаешь? — сколько времени еще пройдет, прежде чем он сам в последний раз увидит солнечный свет, и Флорри, и трое их детей; сколько пройдет времени, прежде чем их разлучат, и он в последний раз взглянет на своих любимых с тоской и стыдом в сердце…
Достаточно лишь довести человека до отчаяния. Достаточно заставить его взывать к Богу и биться головой об стену, достаточно заставить его броситься в реку. Он знает, каково это. Ты знаешь, каково это.
Улица молчала. Евреи подошли поближе, чтобы все слышать. За ставнями булочной, прислушиваясь, притаились булочник с женой и детьми. Вся толпа стояла неподвижно, а Голдберг смотрел каждому в глаза, приковывал всеобщее внимание и вознаграждал их своей речью.
— И тут он видит приятеля возле бара, тот подзывает его. «Иди сюда, — говорит. — Здесь один тип, он всех угощает». Наш друг следует за приятелем в бар, а там и вправду сидит приличного вида мужчина, хорошо одетый, с холеными руками; явно не докер. Его можно принять за какого-нибудь клерка. И он действительно всех угощает. Пинту пива? Садись, друг, вот возьми табака, покури. И тут происходит странная вещь: с этих холеных рук начинает капать яд. Не тот, что можно увидеть, — невидимый яд, яд лжи. «Знаете, кто за всем этим стоит? — спрашивает он. — Знаете, почему хорошие люди вроде вас вынуждены голодать, пока другие процветают? Это все евреи…» Потом он своей мягкой рукой подносит сигарету к губам, выпускает струю дыма, и можно увидеть, как его маленькие глазки подсчитывают, наблюдают, действует ли его яд.
Все слушали молча. После секундной паузы Голдберг продолжал:
— Так вот, наш приятель знает нескольких евреев. Знает Солли Московича — портного, знает Сэма Дэниелса — боксера. Сэмом он даже гордится: как-то поставил на него пару шиллингов и выиграл; угостил потом Сэма выпивкой, тот запомнил его и с тех пор при встрече каждый раз называл по имени. Но Солли Москович и Сэм Дэниеле не богатые и не могущественные. Они такие же, как и он, — простые парни из Ист-Энда. И он не может понять, каким образом они вдруг стали такими всесильными, что могут не брать на работу сразу шестьсот докеров. Не может понять, почему Солли Москович такой бедный, раз он, оказывается, такой могущественный. И он думает: старый Пердун, наверное, еврей, раз имеет такую власть? И все эти люди, которым принадлежат доки и которые сидят в Вест-Энде, окруженные красивыми женщинами, курят сигары и пьют дорогие вина, — они все тоже евреи? Члены парламента, лорды, адвокаты и судьи — евреи? Конечно, нет. Этот человек с изнеженными руками говорит что-то не то, но наш приятель не может сам разобраться, что к чему. И вот он выпивает еще одну пинту, и еще, а тот человек подливает яду: сожгите пару еврейских домов. Покажите им, кто в этой стране главный. Но наш приятель не хозяин жизни. То, что произошло тогда в доках недалеко от Найтингейл-лейн, это доказывает. А кто же хозяин? Даже Пердун не всесилен. Настоящие хозяева — это те, кого вы никогда не видите, разве что когда они обдают вас грязью, проезжая мимо в своих каретах. Они хозяева, а не мы. А битье стекол и сжигание домов не сделает нас самих такими же. Только сумасшедший может думать, что это выход. Но наш приятель все еще не уверен. Однако в баре так тепло, и вот он выпивает еще пинту. «Придвинься поближе, — говорит тот, с холеными руками. — Я скажу тебе кое-что по секрету…»
Голдберг сделал паузу. Он зацепил их, они были у него в руках; когда он чуть понизил голос и сказал: «Придвинься поближе», все сделали шаг в его сторону и замерли.
Он увидел, что появились полицейские — два, четыре, пятеро. Краем глаза заметил, как один из евреев объясняет что-то полисмену, а тот смотрит в его сторону… Удастся ли ему уйти через булочную Соломонса? Сначала нужно закончить…
Пауза длилась не больше секунды. Надо вернуться к слушателям, вернуться к своей истории.
— Итак, наш приятель придвигается поближе, и человек с мягкими руками нагибается к нему, оглядывается через плечо, потом облизывает губы. «Ходят слухи об убийствах, — шепотом говорит он. — О человеческих жертвоприношениях. Знаешь, что делают эти евреи? Они убивают христианских младенцев. И замешивают свой хлеб на их крови. Это доказанный факт…» И все — для нашего приятеля это уже предел. Потому что, если это правда, это самая отвратительная вещь, которую только можно придумать. Те, кто так поступает, достойны самого худшего. И это снимает с него всякую ответственность; он не будет чувствовать себя виноватым за то, что нападает на евреев, — ведь они заслужили это. И вот сегодня он здесь. Вот каким образом он оказался этим сырым утром с палкой в руке возле булочной, готовый уничтожить бизнес этого человека. Потому что каждому нужна причина, чтобы творить неправедные вещи. Никто ведь не будет поступать против совести. Чтобы сделать что-либо, человек должен быть уверен в своей правоте, не так ли? И наш приятель — вон он стоит — он знает, что я прав, он на правильном пути. Но идет не в ту сторону. Конечно, нужно наказывать людей, которые приносят в жертву младенцев. Это, безусловно, так. Но спроси себя: кто принес в жертву твоего ребенка, друг мой? Кто делает все для того, чтобы ты не мог купить лекарство для своей малютки дочери? Кто отказывается принимать закон, по которому домовладелец будет обязан ремонтировать канализацию, чтобы твой сын не подхватил тиф и не умер? Я скажу вам кто. Все эти богачи. Домовладельцы. Владельцы фабрик. Члены парламента. Судьи. Лорд того-то, граф сего-то и герцог еще чего-то чего-то — все они жертвуют человеческими жизнями. Они настоящие убийцы. Их жертвы можно видеть каждый день на Найтингейл-лейн или Кейбл-стрит.

— Я говорила о зле, — напомнила Салли, — Так вот, теперь я знаю, что это такое. Это то, что заставляет человека напиваться и прикладывать раскаленную кочергу к спине собственного ребенка. Это то, что заставляет людей часами стоять в очереди у ворот дока в надежде получить работу, хотя рабочих мест всего-то не больше дюжины. Поэтому они дерутся, пытаясь пролезть вперед, а мастера смеются над ними и подстрекают на драки. Это зло. Оно заставляет престарелую пару, у которой ничего не осталось, кроме друг друга, расстаться и отправиться в работный дом, где каждый из них умрет в одиночестве. Это то, что заставляет брать ренту за комнаты в трущобах, но позволяет не ремонтировать канализацию, так что дети вынуждены ходить по колено в нечистотах… Не перебивайте. Ничего не говорите. Слушайте и запоминайте. Зло… Это то, что заставляет семью голодать. Недавно я слышала о семье из пятерых человек — отец, мать и трое детей, — они все умерли, так вот в их комнатушке не было ничего, вообще ничего, потому что они заложили каждую ложку, каждое полотенце и каждый стул. Работы они найти не могли и просто умерли с голода. А я, например, ни разу не голодала. И это мой город. То, о чем я рассказала, происходит в городе, где я живу. Это зло. А вы знаете, кто тому виной? Где затаилась эта опухоль, что уничтожает, пожирает и опустошает город? Дело не только в вас, несчастный вы человек. Дело и во мне тоже. Во мне и еще десяти тысячах жителей. Потому что мы владеем акциями той компании, которой принадлежат эти дома и которая не ремонтирует трубы. И мы получаем прибыль с доков, которые процветают, потому что не дают людям работы, а мы просто никогда об этом не задумывались. Все это время, что мы получали деньги, удачно покупая и продавая и опять покупая… мы не задумывались, что это за деньги. Мы не знали цену одному фунту. Одному шиллингу. Но теперь я знаю. Благодаря Дэниелу Голдбергу, мисс Роббинс из миссии в Спайталфилдс и другим подобным им людям, я теперь знаю. И благодаря вам тоже, гнусный, беспомощный человек. Я не задумывалась о том, что все в жизни имеет свои последствия, пока не увидела тот шрам на вашей груди. Все те несчастные курильщики опиума, которых вы убили, мой отец и евреи, которых вы обманываете, и я… Мы все связаны. Голдберг прав.
Она вытерла слезы. Но они все текли и текли.
— А тогда ночью в кебе… — вспомнила она. — Что вы собирались сделать? Убить меня?
Его лицо было неподвижно.
— Возможно, — ответил он.
— Значит, надо было убить вас. Но ведь я попыталась, правда?
Ответа не последовало.
— Да, попыталась. И смотрите, что наделала. Обрекла вас на все это… Нет, я никогда не желала вам такой участи, Ай Линь. Вы этого не заслуживаете. Но я это сделала. Так же, как я заставила голодать ту семью, а людей на доках оставила без работы. И довела того мужчину до отчаяния, что он начал истязать ребенка раскаленной кочергой. Я во всем виновата. Я и все остальные держатели акций, дельцы и капиталисты. Знаете, где кроется зло? Не только в вас. Зло — это когда вы делаете вид, будто ничего не знаете, хотя все прекрасно видите. Видите нечто ужасное, но закрываете глаза, отворачиваетесь. Раньше я этого не понимала, но теперь понимаю.

— Подобная болтовня — яд, — сказал Голдберг. — Эти люди — яд. Они паразиты, ленточные черви, если угодно. Нам с ними делать нечего, они не имеют отношения ни к прогрессу, ни к социализму. Знаешь, что они делают бомбы? Ты видел, как взрывается бомба? Ты когда-нибудь видел, как невинных детей разрывает на кусочки? Я видел. Борьба? Конечно, мы боремся, если придется. Но мы боремся со злом, а не с невинными. И мы умеем отличать одно от другого. Все, что им надо, это убивать, убивать всех, убивать ради убийства, распространять панику, проливать кровь, уничтожать. Интересно, как это поможет миру? У тебя есть голос, у тебя есть мозги. Используй слова. Говори с людьми. Спорь. Организовывай. Вот это срабатывает. Вот это называется прогрессом. Вот где нужны разум, отвага и порядочность. Если я еще раз увижу тебя с этими трусливыми уродами, Богом клянусь, я размажу тебя по стенке. У тебя есть мозги. У тебя есть глаза. Сравнивай. Слушай. Думай. Кто хорошие люди? Кто плохие? Думай головой.