Цитаты из книги Искусство терять

Кларисса – его сила, его позвоночный столб. Рядом с ней он может сбросить до последнего клочка свою роль старшего брата, главы семьи, он ведь этого никогда не хотел. Она не ждет от него никакого авторитета, никакого покровительства, ни даже – это его всегда удивляет – советов:

– Я знаю, что делать, – часто говорит она, когда он предлагает варианты решения какой-нибудь ее проблемы.

– Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

– Поделиться, – отвечает Кларисса весело, как будто проблема – пирог, который она вынула из духовки.

Едва отношения становятся маломальски серьезными, куда только деваются прелестные и полные жизни партнерши первой поры. Они начинают ныть и дуться, превращаются в капризных детей, привлекающих внимание бесконечными жалобами или внезапными командами. Кларисса же остается равной себе, девушке с набережной Сены в ночь их встречи, как будто думает, что быть чьей-то подружкой не дает никаких особенных прерогатив, или ей не нужно сбрасывать никакую маску, нет никакого болота, в которое она могла бы спокойно погрузиться. Кларисса кремень, она цельная, вся из одного куска.

<...> вам внушили, вам, молодым, что эти слова – пустые, пыльные, отжившие. Никто больше не хочет об этом говорить, потому что классовая борьба – это уже не секси. А в качестве современности, политического гламура что вам предложили – и хуже того, что вы приняли? Возвращение этнического. Вопрос сообщества вместо вопроса классов. Поэтому руководители думают, что могут снять любое напряжение, представив красивую витрину меньшинств – если в верхах госаппарата встречается похожая физиономия, это-де должно успокоить людей в «зонах».

История пишется победителями, думает Наима, засыпая. Это давно известный факт, он и позволяет ей существовать только в одной версии. Но когда побежденные отказывались признавать свое поражение, когда они, несмотря на поражение, продолжали писать Историю на свой лад до последней секунды, когда победители, со своей стороны, хотят написать свою Историю задним числом, чтобы доказать неизбежность своей победы, – тогда по обе стороны Средиземного моря параллельно существуют противоречивые версии, и это не История, но оправдания или требования, которые рядятся в Историю, используя для этого даты.

Наиме нравятся люди, которые, старея, не дрябнут. Это усилие и изрядный риск: тело с возрастом хуже переносит удары. Решиться стоять прямо, не сгибаясь, – значит подставиться под перелом костей или эго. Потому-то у большинства людей позвоночный столб с годами медленно сгибается, и это похоже на обретение какого-то покоя – что для Наимы сродни отречению и придает последним произведениям стареющих художников ностальгичность виньеток, совсем ей неинтересную.

Кристоф спускается из кабинета, и Наима смотрит, как он ходит по большому светлому залу, не заговаривая

<...> бронированные машины, угловатые, как богомолы, ощетинившись автоматами, въезжают на стадион «Кроук-Парк» прямо во время матча по гэльскому футболу. На стадион пришли семьями, все в белом и зеленом, улыбаются и покрикивают. Это, очевидно, воскресенье. Она видит, как танки ползут по полю. Останавливаются. Один игрок завершает маневр, посылая мяч высоко над башнями этих странных насекомых. Толпа аплодирует. Англичане открывают огонь и стреляют по пятнадцати тысячам человек.

Это и есть война за независимость: в ответ на насилие горстки бойцов свободы, которые обучались, как правило, сами, где-нибудь в подвале, в пещере или в лесу, профессиональная армия, бряцающая оружием всех мастей, выходит против гражданского населения, вышедшего поразвлечься.