En Vinter i Stockholm

Человека, как она, нельзя любить. Никто не хочет обнимать металлические доспехи.

В жизни встречаются проблемы, которые не имеют решения.

Невесомые маленькие хлопья устремлялись в небеса. Она сидела за письменным столом и смотрела в окно перед собой. Снег шел вверх, это выглядело странно. Потом она разглядела, что некоторые хлопья все-таки летят вниз. Взлеты и падения были частью одного процесса. Небу приходилось изгибаться: оно то расширялось, то сужалось, растягивалось и сжималось.
Метель: пространство, не имеющее направлений, только мерцающее движение, неустанное, как жизнь.

ЭКСТАЗ
Это не момент слияния. Человек не растворяется в другом, он продолжает быть самим собой, он один, и вплотную к другому он является отдельной личностью больше, чем в любой иной момент.

Зима обещала быть длинной, впереди была большая часть. Она могла бы его любить, но так не сложилось. Единственное, в чем она могла его упрекнуть, так это что он не попрощался нормально. Иногда это сложно. Она походила по комнате. Наконец легла на диван и укрылась одеялом. Никакой музыки. Только стук поездов, изредка проезжающих по мосту. И тишина, которую они оставляют после себя.

Пока октябрь медленно взбирался на катафалк, приготовленный ноябрем...

Когда другие люди перестают интересовать, жизнь вянет. Другие. Другой пол.

Когда он говорил, слова звучали непривычно: нежнее и мягче. Язык проскальзывал через препятствия согласных, а гласные сливались в единый порыв, как ветер, проходящий сквозь крону каштана.

Если что-то гаснет между людьми, это означает, что что-то горело.

Кто-то послал ей Эмма. Должно быть, судьба.
Перед ним она не была виновата. Эмм освободил ее от этого чувства, сбросил его в море с колоссальным всплеском.

ПРИТЧА

Ребенок изначально приходит в наш мир как самокатящееся колесо. Окружающие взваливают на него свое бремя, и колесо превращается в верблюда. Он блуждает в пустыне. Встречает собственный гнев — льва. Верблюд и лев вступают в схватку. И верблюд побеждает льва. В это мгновение верблюд снова становится ребенком, а ребенок — самим собой, колесом, и уже свободно катится в мир.

ОЧЕНЬ ОБАЯТЕЛЬНЫМ
был ее отец. Любим женщинами. Его красота радовала глаз. Не плейбой, он был слишком нежен для этого, но мальчик — слишком слаб, чтобы правильно обращаться с любовью, которую он вызывал в других, слишком слаб, чтобы справляться с любовью, которая возникала в нем.

Какой должна быть женщина? Однажды отец сказал, какой: A BIG CIGAR, как БОЛЬШАЯ СИГАРА. Сильная, без ложной скромности, умеющая обращаться с мужчинами.

Она знает, что живет неправильно, не в гармонии с собой. Она закручена как спираль, напряжена как струна. Ей начинает казаться, что, что бы она ни делала, она отдаляется от своего ребенка. Может быть, уязвимость дочери — слишком мучительное напоминание о другом, заброшенном ребенке, с которым она давно потеряла контакт, занятая попытками быть на высоте и все смочь, — о самой себе.

Она не знала, в каком волшебном саду должны воспитываться дети, она была не способна создавать никакие сады.

Она хотела быть свободной — и вот она свободна. Она лежала на диване и смотрела на небо. Черное, беззвездное. Только свобода вокруг, она не находила более подходящего слова для этого ощущения: свобода не только в ней, но и в ее комнате, и в черном и совершенно пустом пространстве за окном. Она не всегда будет свободной, но всегда будет помнить это мгновение.

Меня слишком часто что-то подталкивало соблазнять красивых женщин. Слабость,а может, и желание отомстить.