Дикая птица

Рогнеда вспомнила, как резко, в одночасье испортились их отношения, как он пьяный ввалился к ней в терем и принялся кричать и поливать грязью. Так вот что это было. Вот когда он узнал.

– Не смог. Почему? Это же... было бы правильно. Сдать меня в руки правосудию, как мы собираемся сделать с Есенией. Наказать меня. Это было бы очень в твоём духе. Почему ты не смог?

– Потому что я люблю тебя с первой нашей встречи.

Слова так легко слетели с его губ, что у Рогнеды не возникло сомнений в том, что это правда. Сердце радостно забилось, разрослось и запело, занимая собой, кажется, всю грудную клетку. Дарен вытер бегущие по её щекам слёзы.

– Я думал, это тебя обрадует, а ты разревелась, – с притворной укоризной в голосе сказал он.

– Не такой уж ты и хороший, царевич, – всхлипнула Рогнеда. – Предал свои принципы ради злой ведьмы.

Дарен притянул её к себе и поцеловал в макушку.

– Не такая уж ты и злая, ведьма.

– Ладно, царевич, ложись на печку. Прикажу Любе принести тебе одеяло. Завтра поедем к твоему упырю. Как его звать-то?

– К... Круко, если меня память не подводит, – Дарен уставился в потолок, а потом на Рогнеду. – Про печь не беспокойся, я в терем поеду.

– В такой дождь? Чтобы завтра я одна по болотам скакала, пока ты в лихорадке будешь кряхтеть в постели? Ну уж нет. Остаёшься, – Рогнеда лукаво улыбнулась. – Или боишься, что я приставать буду?

Дарен проигнорировал вопрос и выглянул в окно. Даже не смутился. Рогнеда хмыкнула, не потрудившись скрыть разочарование.

– Ты права, – Дарен всматривался в своё отражение в стекле. – В такую темень я дороги не разберу.

– Вот и прекрасно, царевич. Считай, что это во мне раздувается...

– Самомнение? – ухмыльнулся Дарен.

Рогнеда скорчила рожу и продолжила, дразнясь:

– ...искорка твоего хвалёного добра, – она отбросила косу за спину и развернулась к выходу. – Ты, главное, дуй усерднее, царевич. Вдруг что получится.

– Это вызов? – рассмеялся Дарен.

Рогнеда не ответила и вышла за дверь.

«Главное, чтобы мы оба не сгорели в этом пожаре».