Цитаты из книги Туарег 2

Солнце и тишина. И они ждали. Ждали… Ждали… Смерть тоже ждала. Несмотря на то что была стара как мир и даже старше этого мира, прежде всего, она была женщиной, а посему капризной. Смерть любит развлекаться тем, что приходит раньше времени за людьми здоровыми и крепкими. Они-то думают, что их ждет прекрасное будущее, но как бы не так. Смерти виднее, где поставить точку. Но, конечно, чаще ей достается легкая работа. Уж чего проще – дунуть, чтобы загасить едва теплящийся фитилек. Но и тут она могла быть капризной. Встанет в ногах больного, послушает мольбы о том, чтобы наконец положить конец страданиям, – и уйдет восвояси. А сколько раз она насмехалась над самоубийцами, которые, можно сказать, делали ей подарок. Не нужен ей такой подарок – пусть еще помучаются, может, научатся ценить то, чего у них раньше было вдосталь. Зато она силком волокла за собой тех, кого ужасало следовать за ней. В Смерти самое плохое то, что она одинаково питает отвращение к тем, кто ее любит, и к тем, кто ненавидит. Она преследует тех, кто от нее бежит, и сама бежит от тех, кто гонится за ней. Ни один человек за долгие века так и не сумел понять ее мрачного юмора. И нет ни одного, кто сумел бы обмануть Смерть.

Гасель Сайях, первенец легендарного имохага, от кого он по обычаю предков унаследовал имя и ранг вождя, сидел у подножия самой большой пальмы, наблюдал за кружением стервятников и задавал самому себе одни и те же вопросы: «Для чего Смерть отправила к нам крылатых посланников, если сама решила пока не появляться?» «Где она прячется?» «Чего она ждет?» Время от времени он закрывал глаза, пытаясь отгадать, что бы предпринял его отец? Забить одного из верблюдов, выпить кровь, съесть жир из горба, без сомнения, было бы неким решением. Однако он очень хорошо понимал, что ни женщин, ни детей, ни старого Суйлема это не спасет. Больше всего его мучило, что выпавшее на их долю испытание может оказаться не по силам и ему самому, восемнадцатилетнему, и его братьям. Сулейману только что исполнилось шестнадцать. Хороший возраст, чтобы стать воином. Но ни у кого из них не было опыта. В отсутствие воды трудно продержаться. Солнце жжет так, что плавятся камни. Его мать, Аиша, истощенные слуги угасают на глазах. Мать права, единственное, что они могут сделать, – верить в благоволение Аллаха. И ждать. Ждать… Ждать… Даже мухи на сухих шкурах не шевелились, силы были только у стервятников, паривших в небе.

Тот скалистый массив, где они остановились, по всей вероятности, не был отмечен ни на одной из карт. Одно несомненно – он находился неподалеку от того места, где регистрировалась самая высокая температура на планете: плюс 58 градусов. Пустыня в пустыне – ни один нормальный человек не будет сооружать тут очаг. Однако обстоятельствам было угодно, чтобы именно в этом месте остановилась семья Гаселя Сайяха. Все они находились в предсмертном трансе. Стервятники закрывали небо. Кровь в венах сгустилась до состояния магмы, когда та, бурля, сползает вниз из жерла вулкана. Они уже не потели – нечем было потеть. Лейла закрыла глаза, в который раз вспоминая обветренное лицо мужчины, которого любила больше всего на свете и даже в мыслях оставалась верна ему. В тот день, когда ее муж покинул лагерь, он доверил ей своих детей. Но получилось так, что она не сумела позаботиться о них должным образом. После многих лет скитаний они оказались здесь, в полушаге от смерти, и ей не приходило в голову, что предпринять. Ах, Гасель, Гасель, ты бы спас свою семью. Ее самый нежный, самый храбрый, самый сильный мужчина смог бы защитить ее, как защищал, пока был жив. И ее, и детей. А сама она, хоть и прислушивалась всегда к своему учителю, оказалась ни на что не способной. Лейла не плакала – так ее научила мать: настоящая тарги – женщина, жена и мать – никогда не плачет. Она не взывала о помощи, ведь в ее венах текла кровь многих поколений имохагов. Она лишь молча проклинала свою собственную бездеятельность. Вдруг донесся раскат далекого грома. Она внимательно прислушалась. Последовал новый раскат. Лейла выбежала из большого шатра из верблюжьей шерсти и уставилась в небо: ни единого облачка. – Это гром? Ее сын, Гасель, подошел к ней, едва заметно мотнул головой и нежно погладил по щеке. – Нет, не гром, – тихо произнес он. – Это выстрелы, которыми Ахамук извещает о своем появлении. Они вскоре покажутся из-за скал. И правда, несколько минут спустя показались всадники. Им на своем пути тоже довелось столкнуться со Смертью, но она решила пощадить их. Стервятники разлетелись, их тень была заменена тенью Гаселя Сайяха – мужественного имохага. В полночь его дети возобновили работу. Только туареги могли быть настолько безумны, чтобы отчаянно попытаться найти воду в столь отдаленном месте пустыни. Но, наверное, именно поэтому туареги, сколько помнили себя, были хозяевами Сахары. Сантиметр за сантиметром они долбили землю. Камень за камнем укладывали в стенки. Метр за метром следовали в направлении, указанном корнями пальмы. Они были уверены: если эти пальмы все еще стоят, значит, им есть где черпать жизнь. Где бы ни пряталась вода, они доберутся до нее.

– Но с того проклятого дня, когда наш отец дал приют двум умирающим, несчастья преследует нас повсюду, куда бы мы ни направлялись. Как по мне, иногда стоит пренебречь древними обычаями. – Ты прекрасно знаешь, что гостеприимство у туарегов – не только древний обычай. Это закон, через который нельзя переступать. – Я согласен с тобой, мама, но почему-то никто, кроме имохагов, этот закон не соблюдает. За время, что мы провели в городе, ни один человек не открыл нам дверей своего дома. Сколько ночей мы были вынуждены провести под открытым небом, и это при том, что в домах, куда мы стучались, было предостаточно места. – Да, много, я знаю. – Тогда почему мы должны привечать незнакомцев, если сами они не поступают так же, как мы?– Потому что нам повезло быть туарегами, а им нет. Считай, что это цена, какую мы обязаны платить за наше место в пустыне.

– Вернемся к твоему рассказу. Зачинщиками были не мусульмане-туареги, – сказал Турки, не меняя тона. – Сайяхи находились на своей территории, и вдруг кто-то вторгается с угрозами, да еще и воду отравляет. – Никто не отрицает, чья это вина! – поспешил ответить египтянин. – Ни в малейшей степени! Речь идет о чрезмерности наказания. – Так предписывает закон. – Закон устарел. Мы живем в другие времена… Аменокал остановил его движением руки и показал, чтобы Хабах взял газету, которая лежала на маленьком стеллаже. – В другие времена, – повторил он. – Посмотри на заголовок передовицы. Итальянский суд только что приговорил к десяти годам тюрьмы пятерых боснийцев, которые развязали кровавую бойню в Ахмичи. Они убили сто шестнадцать мусульман, ограбили их дома, изнасиловали женщин, перерезали горло детям и выкололи глаза старикам. Через пять лет бандиты окажутся на свободе по условно-досрочному освобождению. – Старик глубоко вздохнул. – Если таковы законы нашего времени, я отказываюсь от них! – Я полностью с вами согласен. Но в данном случае… – Законы и обычаи туарегов появились задолго до возникновения Югославии, Боснии, Хорватии и значительного большинства европейских стран, – перебил египтянина Турки. – И они действуют с известной эффективностью, ибо каждый ребенок, как только научится ходить, знает, каковы его границы, что можно делать, а чего нельзя, и о чем вообще и думать немыслимо. А в «эти времена», на которые ты ссылаешься, законы являются настоящей галиматьей, любой интерпретирует их как хочет, творя беззаконие, подобно той бойне в Ахмичи. Убийцы, торговцы наркотиками, коррумпированные политики живут абсолютно свободно и даже становятся «зеркалом», в которое смотрит молодежь, только и думающая об успехе и легких деньгах… – Турки покрутил головой. – С моей точки зрения, это не способ решения дел. Это ведет к падению и развращению. Мой народ, может, и обречен на исчезновение, однако мы исчезнем с лица Земли, уважая себя и наставления наших предков. – Как я понимаю, надеяться на вашу помощь бесполезно. – Ты правильно понимаешь. – В таком случае сожалею, ибо решение этого неприятного инцидента окажется затруднительным. – Да, так и есть… – Турки Ал-Айдиери вдруг выпрямился и посмотрел в какую-то невидимую точку. – Я рад, что ты пришел. Эта беседа открыла мне глаза на одну из проблем, которая давно крутилась в моей голове, но, возможно, мой возраст мешал оценить ее настоящий размер. – То есть? – Пустыня – наш дом, но его год от года разоряют. На нашей земле горят автомобили, и эту груду металлолома потом никто не убирает. Нашу землю усеивают пустыми банками из-под прохладительных напитков, использованными презервативами и прочим мусором. Во время гонок происходят несчастные случаи – страдают аборигены. – Аменокал зло крутанул головой. – Скажи, почему мы вынуждены оставаться пассивными созерцателями вашего шоу, когда на средства, затраченные на организацию только одной из таких гонок, можно было бы разрешить бо́льшую часть проблем моего народа? Почему вы разворачиваете мобильный госпиталь по оказанию помощи участникам гонки, а у нас нет ни одной амбулатории, где можно было бы делать прививки детям? Таких «почему» у меня много, так, может, у тебя есть ответы на них? Египтянин смутился: – Но речь идет всего лишь о спортивных соревнованиях… Когда они организуются, всегда запрашивается разрешение у властей страны. – Разрешение у властей страны! – насмешливо повторил Турки. – Прекрасно знаю, что это означает. Это означает подкуп функционеров, чтобы те предоставляли вам любые льготы. Даже армия к вашим услугам. И кто же от этого выигрывает? Народ? Сомневаюсь, чтобы кто-то стал богаче из-за того, что мимо его дома, поднимая пыль, давя коз и кур, а иногда, к несчастью, и детей, словно выпущенный снаряд, пронесется автомобиль.

– А я хочу, чтобы ты признал: единственное, чего я добиваюсь, так это просто помочь в меру моих сил. Есть, правда, кое-что, что меня напрягает, скажу тебе честно. Как бы заставить тебя понять, что твоя позиция, возможно, является очень уж… радикальной. Разве нет другого способа найти решение? – Радикальной? – В общем, нельзя ли все утрясти без отсечения руки? – Но так велит закон. – Есть много способов интерпретировать закон. – Среди туарегов – нет. Закон есть закон, и ему всегда надлежит повиноваться без всяких… как ты сказал? – Интерпретаций. Насколько я знаю, по законам шариата, когда совершается преступление, родственники жертвы могут простить виновного за счет материальной компенсации. Возможно, ты… – Шариат – закон арабов, но не туарегов, – прервал его Гасель с явным неудовольствием. – И то, о чем ты говоришь, – вовсе не закон. Грязная сделка, вот как это называется. Ее придумали богачи, которые пытаются откупиться от заслуженной кары. Если бедный пастух верблюдов будет угрожать мне оружием, я отрублю ему руку, и это будет справедливо. Но если я не отрублю руку европейцу, приехавшему на дорогом автомобиле, грозившему мне револьвером и испортившему колодец, то преступником, взяв у него деньги, буду я, ибо призна́ю, что существует два вида законов: для бедных и для богатых. Нет! Туареги так никогда не поступали и не поступят. Я знаю, что мы обречены на исчезновение, однако единственное, чего я прошу у Аллаха, чтобы последний из туарегов на Земле был бы таким же, как и первый много веков назад. – Ну и гордость у вас! – А что у нас еще осталось, кроме этой гордости? – с горечью произнес Гасель. – Посмотри вокруг! Шатер сшит из обрывков, все настолько старое, что в любой момент рассыплется. Если бы я потерял гордость, бросился бы в колодец… Но и тот отравлен.

– Сколько ты хочешь за воду? – перебил его первый мужчина. – Для питья – ничего. – Ну а если не для питья? – Не продается. – Как это – не продается? Продается всё. – Для нас вода означает жизнь, и мы водой не торгуем. – Пятисот франков за литр хватит? – прищурился мужчина. – Вы думаете, мы сможем напиться пятьюстами франками? – А тысяча? – И тысяча жажды не утолит. – Чего же вы хотите? – возмутился мужчина. – Я вам предлагаю целое состояние за дырявое ведро воды. – Ничего я не хочу. Хоть тысяча, хоть десять тысяч, хоть миллион франков – только бумажки, если нет воды. Желаете пить – пейте. Не желаете – будет лучше, если вы проследуете дальше своим путем. У вас даже ни хватило деликатности попросить у нас разрешения, а теперь уже слишком поздно это делать.

«Когда ты сталкиваешься с врагом в рукопашную, ты должен смотреть на него лишь для того, чтобы выяснить, куда он нанесет тебе очередной удар, – учил Гаселя отец. – Иначе тебя на мгновение охватит сомнение, особенно если ты посмотришь ему в глаза, и в этом случае, вместо того чтобы отрубить врагу голову, он сам отрубит ее тебе. Сострадание – недостаток солдат, так как в разгар битвы оно является синонимом слабости, а тот, кто проявляет слабость, пусть даже это длится короткое мгновение, погибает».

– Но когда мы сталкиваемся с другими племенами, мы не задумываемся над тем, кто хороший человек, а кто плохой. Они – враги, и мы сражаемся с врагами. – Хочу напомнить тебе, брат, – сказал Сулейман. – Согласно древним законам, если какой-либо воин другого племени наносит нам обиду, то племя обязано передать его нам с целью предотвращения войны. – Ты с этим согласна, мама? – Это очень старые законы, сынок. Но я считаю, что они будут действовать, пока пустыня продолжает оставаться пустыней, а туареги – туарегами. Тот, кто совершает преступление, обязан заплатить за это. – Да будет так! Тем временем машина остановилась у колодца. Из нее вышли потные усталые мужчины и сразу натолкнулись на черные стволы ружей, нацеленные им между глаз. – Что это значит? – пробормотал один из них. – Это значит, что вы стали нашими пленниками, – спокойно ответил Гасель Сайях. – Пленниками? Что вы хотите этим сказать? Какими такими пленниками? – Военными. – Вы в своем уме? Мы ни с кем не находимся в состоянии войны. – Вы – нет, мы – да. – И с кем же? – Со всеми, кто разъезжает по пустыне, считая, что она – их… – Гасель посмотрел на брата и приказал: – Свяжи их.

– Давай вернемся к разговору о ралли. Почему в этих ваших гонках участвует так много народу? Ад… адреналин? – Гасель вспомнил вертевшееся на языке слово. – Желание прославиться? Но если эти безголовые хотят расшибиться в лепешку – пусть разбиваются, но только подальше отсюда. – У меня такое впечатление, что ты горишь любопытством… – Любопытство может быть очень большим достоинством, но может превратиться в страшный недостаток… – поднял палец имохаг; эту умную фразу он тоже вычитал в книге. – Когда любопытство толкает тебя за пределы того, что ты способен усвоить, ты рискуешь ошибиться. А ошибка – злейший враг бедуина, который должен каждую минуту четко представлять, что ему делать, особенно в опасных ситуациях. Если моему народу удавалось выживать на протяжении веков в пустыне, то только потому, что мы знаем, чего можно ожидать. Но! – Он снова поднял палец. – Наши знания годятся только в той среде, в которой мы живем. Каждый раз, когда кто-то пытался пересечь границы, он терпел поражение. Наилучшим примером является мой отец: хотя он и был самым храбрым и самым умным из туарегов, он погиб, как только оказался в этом чертовом городе. – Однако привязанность к одному месту никуда не ведет. Мир большой, и при желании в нем можно найти место. – Скажи это нашим пескам и горам! – резко ответил Гасель. – День, когда пустыня превратится в цветущий сад, возможно, станет для имохагов поворотным – мы пересмотрим свои обычаи и заживем в ногу со временем. Но ты и сам знаешь, такого никогда не будет. А значит, мы не изменимся. Кто-то должен жить здесь, в конце концов. Кто-то должен рыть колодцы в пустыне. Не думаю, что это повод обвинить меня в оседлости.

Вы будете нашими гостями, пока виновный не вернется. – Гостями или заложниками? – Называйте как хотите. – Но ведь это безумие! – возразил второй мужчина; он не очень хорошо понимал французский, и ему стоило немало труда вникнуть в то, что говорилось. – Настоящее безумие! – повторил он. – Настоящее безумие – гоняться по камням и дюнам, не щадя ни своей жизни, ни жизни тех, кто встречается на вашем пути. Безумие – красть и отравлять воду, без которой мы приговорены к смерти. Безумие – угрожать оружием тем, кто готов оказать тебе гостеприимство. Если уж ты согласился принять участие в подобной глупости, то должен быть готов к тому, что безумие рано или поздно обрушится на твою голову.

Гасель присел на корточки перед сникшим мотоциклистом и наставил на него указательный палец: – Ты вернешься туда, откуда прибыл. Твоя задача – задерживать всех остальных. Объяснишь ситуацию. Скажешь, что твоих товарищей я отведу в такое место, где их никогда не смогут найти. За ними проследит моя семья… Сам я останусь здесь – подожду, пока тот, кого зовут Марк, не предстанет предо мной. Ты понял? – Да, – неуверенно кивнул парень. – Ты в чем-то сомневаешься? – Только в одном. Вы намерены убить их? – Если не будет другого выхода – да. – Всего лишь за каплю воды? – Хочешь пить? – Очень. – Тогда я тебя оставлю здесь, без воды. И завтра ты убьешь свою мать, чтобы получить хоть каплю. – Он вытащил из ножен остро отточенную кумию и разрезал толстые ремни, связывавшие руки парня. – Иди! – Можно попить хоть немного? – Нет. – Но у меня рот пересох! – Это позволит тебе лучше понять, какое преступление совершил твой друг. – Он не мой друг! – громко возразил парень. – Я никогда его не видел! – Серьезная ошибка с твоей стороны – пуститься в авантюру, не зная, что за люди путешествуют с тобой, – заключил туарег. – Так ты едешь, или я отправлю другого? – Еду, еду! – поспешил ответить парень и посмотрел на других пленников. – Держитесь тут. Через пару дней все будет решено. – Да уж постарайся… И, пожалуйста, пусть оповестят наши семьи. – Да, конечно… – Парень выругался и добавил на немецком: – Какая же потаскуха родила этого козла! Ты смотри, как все организовал! Все еще сыпя проклятия, он вскочил на свой пыльный мотоцикл, завел его и через несколько секунд летел по равнине.

Набежали тени, наступила ночь, завыли гиены, на горизонте появилась луна. Полная луна в пустыне восходит насыщенно красной. Она настолько большая, что кажется, вот-вот опалит землю. Поднимаясь выше, она уменьшается в размерах и меняет цвет с красного на желтый, с желтого – на голубой, а потом становится сияюще-белой. Почему происходят изменения в цвете и по какой причине луна снова начинает расти, когда ночь подходит к концу, было для бедуинов загадкой. «А что тут непонятного, – говорили одни. – Сначала большая, потому что близко находится, потом поднимется высоко и становится меньше. Потом снова приближается и растет. Антилопы издалека тоже маленькие». «Луна – как козья утроба: там, наверху, сдувается, потому что воздуха недостаточно. А спускаясь, снова надувается», – предполагали другие. Но Гасель читал в книге, что это – оптический феномен. Размеры Луны и ее расстояние от Земли никогда не меняются. Просто низко над горизонтом она кажется большой.