Я подарю тебе солнце

— Оскоре? Он мне как... — Вместо того чтобы закончить предложение, Гильермо подносит кулак к груди. Как сердце? Как сын? — Он попал ко мне в гнездо, когда был еще очень молодым, очень порушенным. У него никого нет. — Его лицо излучает теплоту. — И он такой удивительный. Когда я не хочу никого видеть, он мне не помешает. Я не знаю, почему так. и еще он очень хорошо играет в шахматы. —Гильермо хватается за голову, словно она заболела. — Просто ужасно,ужасно хорошо. Это меня с ума сводит. — Он переводит взгляд на меня. — Но слушай внимательно. Если бы у меня была дочь, я не позволил бы ей находиться с ним в одном штате. Поняла?

Эта работа Гильермо Гарсии полюбилась мне больше всего из того, что я видела, хотя она и очень грустная. Три массивных убитых горем каменных великана, они напоминают мне нас троих – полагаю, что и мы с папой и Ноа точно так же выглядели на маминой могиле – как будто мы сейчас рухнем вслед за ней. Папа, наверное, вспомнил то же самое.
Я смотрю на Ноа и вижу, что и он в таком же состоянии и тоже уставился на экран. И амбарный замок спал. Чувства засветились красным светом у него на лице, шее и даже на руках. Многообещающе. Он реагирует на искусство.
– Ага, – говорю я им обоим, – невероятная работа, да?
Ни один из них не отвечает. Я даже не уверена, что хоть кто-то меня услышал.
– Пойду пройдусь, – внезапно говорит папа.
– А у меня друзья, – еще внезапнее бросает Ноа, и они расходятся.
И я одна тут слетела с катушек?
На самом деле про себя я знаю, что двинулась. День за днем я наблюдаю за тем, как у меня отрываются пуговицы и разлетаются в разные стороны. А в папе с Ноа меня пугает то, что они воображают, будто с ними все в порядке.

Обычно Ноа прыгает лицом к горизонту, а не спиной, так что раньше я никогда не видела, как он выглядит во время этого своего полета в воздухе спереди, с головы до пят. Шея у него изогнута дугой, грудь тоже выпирает вперед, и даже издалека видно, что лицо открытое, как и раньше, и в этот раз он тянется руками вверх, словно пытается удержать кончиками пальцев все это жалкое небо.
– Только посмотри, – говорит бабушка, и в ее голосе звучит изумление. – Вот он. Наш мальчик вернулся. Он в небе.
– Он как будто с собственного же рисунка, – шепчу я.
Значит, Ноа ради этого постоянно прыгает? Чтобы хоть на миг стать тем человеком, каким он был раньше? С ним случилось самое страшное, что могло произойти, – он стал нормальным. Все пуговицы на месте.