Я подарю тебе солнце

Люди умирают, думаю я, а твои отношения с ними – нет. Они продолжаются и продолжают изменяться.

У меня на лице мелькает улыбка, и я вспоминаю все ливни света, все ливни тьмы, как мы собирали камни и искали крутящиеся планеты, дни с тысячами карманов, и я хватаю эти моменты, словно яблоки, и прыгаю через заборы в вечность.

Ноа не дышал. Было время, когда я осталась в этом мире одна, без него.
Впервые. Мы были вместе даже в утробе. Сказать, что я пережила дикий ужас, мало. Назвать это яростью – мало. Разбитое сердце – тоже нет. Это никакими словами не передашь.
Его не стало. Его со мной больше не было.

Мое сердце меня покидает, уезжает автостопом из моего тела, направляясь на север, садится на паром через Берингово море и оседает в Сибири с полярными медведями, горными и длиннорогими козлами, пока не превращается в крохотный-прекрохотный ледничок.

Иными словами, что важнее, само путешествие или место его назначения?

Джуд смотрит на меня. Цвет ее глаз – как самый прозрачный светло-голубой ледник, я рисую их почти только белым. Обычно, если в них посмотреть, начинаешь парить, видеть пушистые облака и слышать арфы...

Апельсин приземляется в мою раскрытую ладонь.
— О, нет, — отвечаю я и бросаю его обратно.
— Странная реакция, — говорит англичанин, поймав его. — Однозначно странная. Я, пожалуй, ещё раз попробую. Угостить апельсином? У меня есть один лишний.

— Ты похожа на этого, как его там, Скиттлс.
— Эминем? — с улыбкой подсказываю я. Туман настолько густой, что идти приходится, вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на почтовый ящик, столб или дерево.
— Да! — она стучит по тротуару зонтиком. — Я же помню, что какое-то драже. Он. [...]

Вместо всего этого я думаю о сегодняшнем дне.
О том, как я ходил от картины к картине и просил каждую из них меня съесть, и они все соглашались.