The Magus

Великие немецкие и французские любомудры XX века уверили нас, что внешний мир враждебен личности, но я чувствовал нечто противоположное. Для меня внешнее было упоительно. Даже труп, даже крысиный визг. Возможность ощущать - пусть ты ощущал лишь холод, голод и тошноту - была чудом. Представьте, что в один прекрасный день у вас открывается шестое, до сих пор не познанное чувство, нечто, что выходит из ряда осязания, зрения - привычных пяти. Но оно важнее других, из него-то и рождаются другие. Глагол "существовать" теперь не пассивен и описателен, но активен... почти повелителен.

Но в ту ночь ко мне с поразительной ясностью вернулись многие давние переживания. И эти простейшие, обыденные радости – стакан воды, запах жареного бекона – затмевали (или, во всяком случае, уравновешивали) впечатления от высокого искусства, изысканной музыки, сокровеннейших свиданий с Лилией. Великие немецкие и французские любомудры XX века уверили нас, что внешний мир враждебен личности, но я чувствовал нечто противоположное. Для меня внешнее было упоительно. Даже труп, даже крысиный визг. Возможность ощущать – пусть ты ощущал лишь холод, голод и тошноту – была чудом. Представьте, что в один прекрасный день у вас открывается шестое, до сих пор не познанное чувство, нечто, что выходит из ряда осязания, зрения – привычных пяти. Но оно важнее других, из него-то и рождаются другие. Глагол «существовать» теперь не пассивен и описателен, но активен… почти повелителен.
But I possessed that night an almost total recall of physical sensations. And these recalls, of even the simplest and least sublime things, a glass of water, the smell of frying bacon, seemed to me to surpass or at least equal the memories of the greatest art, the noblest music, even my tenderest moments with Lily. I experienced the very opposite of what the German and French metaphysicians of our century have assured us is the truth: that all that is other is hostile to the individual. To me all that is other seemed exquisite. Even that corpse, even the squealing rats. To be able to experience, never mind that it was cold and hunger and nausea, was a miracle. Try to imagine that one day you discover you have a sixth, a till then unimagined new sense—something not comprehended in feeling, seeing, the conventional five. But a far profounder sense, the source from which all others spring. The word 'being' no longer passive and descriptive, but active . . . almost imperative.

Тех, кто побывал на фронте, вы отличали с первого взгляда. Новобранцы, которые с песнями шли навстречу гибели, были заморочены военной романтикой. Но остальные – военной действительностью, властительной пляской смерти. Будто унылые старики, какие торчат в любом казино, они знали, что в конце концов проигрыш обеспечен. Но не решались выйти из игры.
One knew the troops who had been in action. The ones who sang their way to death, the new recruits, were the dupes of the romance of war. But the others were dupes of the reality of war, of the ultimate Totentanz. Like those sad old men and women who haunt every casino, they knew the wheel must always win in the end. But they could not force themselves to leave.

Меня переполняла горькая грусть, смесь памяти и знания; памяти о былом и должном, знания о том, что ничего не вернуть; и в то же время смутной догадки, что всего возвращать и не стоит – например, моих пустых амбиций или сифилиса, который пока так и не проявился.
I was filled with a dry sadness, a mixture of remembering and knowing; remembering what was and what might have been and knowing it was all past, at the same time knowing, or beginning to know, that other things were happily past—at least some of my illusions about myself, and then the syphilis, for there were no signs that it was going to come back.

Димитриадис был низенький, толстый, обрюзгший уроженец Корфу, питавший маниакальную неприязнь к солнцу и красотам природы. Он не уставал проклинать «мерзкое» захолустье, что окружало нас на острове. В Афинах вел ночную жизнь, отдаваясь двум своим слабостям, чревоугодию и разврату. Оставшиеся после сих упражнений средства он тратил на одежду, и вид у него был вовсе не болезненный, сальный и потертый, а розовый и моложавый. Идеалом он числил Казанову.
Demetriades was small, very plump, frog-faced, a corfiot with a pathological dislike of sunshine and the rural. He grumbled incessantly about the “disgusting” provincial life we had to lead on the island. In Athens he lived by night, indulging in his two hobbies, whoring and eating. He spent all his money on these two pursuits and on his clothes, and he ought to have looked sallow and oily and corrupt, but he was always pink and immaculate. His hero in history was Casanova.

Через несколько лет, в Пьяченце, я увидел габбью – черную железную клетку, подвешенную на высокой колокольне; некогда преступники умирали там от голода и разлагались на глазах горожан. Глядя на нее, я вспомнил ту зиму в Греции и габбью, которую смастерил для себя из света, одиночества, самообмана.
Years later I saw the gabbia at Piacenza; a harsh black canary cage strung high up the side of the towering campanile, in which prisoners were left to starve to death and rot in full view of the town below. And looking up at it I remembered that winter in Greece, that gabbia I had constructed for myself out of light, solitude and selfdelusions.

Я все время чувствовал, что за мной наблюдают, что я не один, что меня используют, что подобный акт можно совершить лишь экспромтом, не раздумывая – и с чистым сердцем. Ибо вместе с прохладой весенней ночи в меня все глубже проникала мысль, что движим я вовсе не сердцем, а вкусом, что превращаю собственную смерть в сенсацию, в символ, в теорему. Я хотел не просто погибнуть, но погибнуть, как Меркуцио . Умереть, чтобы помнили; а истинную смерть, истинное самоубийство необходимо постигает забвение.
All the time I felt I was being watched, that I was not alone, that I was putting on an act for the benefit of someone, that this action could be done only if it was spontaneous, pure, isolated—and moral. Because more and more it crept through my mind with the chill spring night that I was trying to commit not a moral action, but a fundamentally aesthetic one; to do something that would end my life sensationally, significantly, consistently. It was a Mercutio death I was looking for, not a real one. A death to be remembered, not the true death of a true suicide, the death obliterate.