The Magus

Он явно не желал, чтобы я догадался, каким образом в нем сочетаются столь противоречивые наклонности. Например, душевное страдание, с каким он играл Баха и какое тут и там просвечивало сквозь искусное рукоделие его рассказов о собственной жизни, отменялось, сводилось на нет его несомненными извращенностью и злонамеренностью. Он, должно быть, понимал это, а значит, специально сбивал меня с толку, именно сбивал: ведь подсовываемые им «загадочные» книги и предметы, включая Лилию, а теперь и мифологических персонажей ночного представления со всеми его вычурными двусмысленностями, должны были казаться плохо замаскированными ловушками, и я не мог сделать вид, будто не замечаю подвоха.
A different kind of tension had arisen, mainly because there were things in him that I could not relate (and which he knew and intended I could not); things like the humanity in his playing of Bach, in certain elements in his autobiography, which were spoilt, undermined, by his perversity and malice elsewhere; his aggressive defense of his wealth, the “curious” books and objects that he put in my way—another parallel with de Deukans—and now the myth figures in the night, with all their abnormal undertones.

Мне ни разу в жизни не приходилось заниматься телепатией, и вряд ли Кончису удастся заставить меня начать; а любезные джентльмены с других планет если и внушали мне благие намерения и художественное вдохновение, то спустя рукава – что относится не ко мне одному, но и к большинству моих современников.
I had never had a telepathic experience in my life, and I thought it unlikely I should start with Conchis; and if benevolent gentlemen from other worlds were feeding good deeds and artistic genius into me, they had done it singularly badly—and not only for me, for most of the age I was born into.

Лишь один способ общения не зависим от времени. Многие отрицают его существование. Но известен ряд фактов (горячо подтвержденных уважаемыми и знающими свидетелями) передачи мыслей на расстояние в самый момент их зарождения в мозгу. У некоторых примитивных народов, например у лопарей, это столь частое и привычное явление, что его используют в качестве повседневного средства коммуникации, как во Франции – телеграф или телефон.
Не все навыки приобретаются заново; некоторые из них нужно восстанавливать.
Only one method of communication is not dependent on time. Some deny that it exists. But there are many cases, reliably guaranteed by reputable and scientific witnesses, of thoughts being communicated at PRECISELY THE MOMENT they were conceived. Among certain primitive cultures, such as the Lapp, this phenomenon is so frequent, so accepted, that it is used as a matter of everyday convenience, as we in France use the telegraph or telephone.
Not all powers have to be discovered; some have to be regained.

И еще я чувствовал безрассудную враждебность к тем, кто внезапно вторгся на «мою» территорию, кто участвовал в заговоре против меня, кому было известно больше, чем мне. Можно попробовать сыграть роль беззащитного зрителя – пусть эти картинки, одна другой гаже, текут сквозь мое сознание, будто кадры кинофильма. Но я сразу понял, что сравнение хромает. Кинотеатры не строятся ради одного-единственного зрителя, разве что на его счет существуют весьма конкретные планы.
I felt, irrationally, betrayed; and envious and jealous of those other mysterious young men who had appeared from nowhere to poach in “my” territory; and walked off with the prize. I tried to be objective, content to be a spectator, to let these weird incidents flow past me as one sits in a cinema and lets the film flow past. But even as I thought that, I knew it to be a bad analogy.

Но мне он помнится именно сидящим на татами в свободном кимоно. Бледно-голубом, под цвет тумана. Поза, конечно, нарочитая. Но в мире, где во главе угла отчаянная борьба за экономическое выживание, любое чудачество, любая оригинальность покажутся нарочитыми.
But I always think of him sitting there on his tatami in a loose kimono. Grayish-blue, the color of the mist. It was unnatural, of course. But all dandyism and eccentricity is more or less unnatural in a world dominated by the desperate struggle for economic survival.

На вокзал за мной прислали автомобиль, по роскошной лестнице провели в отведенную мне комнату, а затем пригласили спуститься в парк к де Дюкану. Все слуги были на него похожи – молчаливые, угрюмые. В его присутствии нельзя было услышать смеха. Топота бегущих ног. Ни шума, ни суеты. Лишь покой и порядок.
I arrived at Givray-le-Duc in the car that had been sent to fetch me, I was taken up a splendid staircase to my room, or rather my suite of rooms, and then I was invited to go out into the park to meet de Deukans. All his servants were like himself—silent, grave-looking men. There was never laughter around him. Or running feet. No noise, no excitement. But calm and order.

На мой дилетантский взгляд, Кончис играл так, словно между ним и музыкой не стояли ни «трактовка», ни необходимость усладить чей-то слух или утолить собственное тщеславие. Так, вероятно, играл сам Бах – по-моему, медленнее, чем большинство нынешних пианистов и клавикордистов, но не сбиваясь с темпа и не искажая рисунок мелодии.
Conchis seemed to me, no expert, to play as if there was no barrier between him and the music; no need to “interpret,” to please an audience, to satisfy some inner vanity. He played as I suppose Bach himself would have played—I think at a rather slower tempo than most modern pianists and harpsichordists, though with no loss of rhythm or shape.