Печаль еще больше старила Брэдли. Стоило им заговорить о чем угодно, кроме них двоих, как сразу становилось ясно – и всегда было ясно, – что они не подходят друг другу. Самое важное и лучшее в Мэрион он так и не понял. Обратное, пожалуй, тоже верно. В Лос-Анджелесе она была слишком поглощена переживаниями и не знала, что такое любовь. Настоящая любовь пришла позже, в Аризоне, и ее вдруг пронзила тоска по Нью-Проспекту. По их милому скрипучему дому. По нарциссам во дворе, по тому, как после Бекки в ванной всегда парилка, по тому, как Расс начищает ботинки перед похоронами. Она не жалела, что постарела на тридцать лет. И не жалела, что с таким трудом доехала до Брэдли, потому что наградой ей стало ясное осознание: образ жизни ей послал Бог. Он послал ей четырех детей, роль, в которой она поднаторела, мужа, разделяющего ее веру. А с Брэдли они только трахались.