Au revoir là-haut

В наступившей тишине перед глазами Мерлена возникло видение: огромное пространство, заполненное воинскими могилами, тут и там семьи приходят почтить их память, родственники держатся за руки, и только он, Мерлен, видит, словно его взгляд проникает сквозь землю, как там, под землей бьются останки умерших, слышит душераздирающие вопли солдат, выкрикивающих свои имена…

Нанесенный ущерб был непоправим, эти солдаты были потеряны навсегда: под крестами с именными табличками покоились анонимные мертвецы.

Тот был мертв. Эдуару стало так горько, что он остановился, разглядывая лежащего внизу прямо под ним товарища; на миг ему показалось, что и сам он тоже мертв и смотрит на свою собственную смерть, и от этого ему было невероятно, просто невероятно скверно…
...Он, по сути, оплакивал собственную смерть, оплакивал свой запоздалый страх. Теперь, по прошествии двух лет, он мог признаться, что до смерти боялся, что однажды сам окажется на месте мертвого солдата, а кто-то другой, не он, будет лишь серьезно ранен. Это был конец войны, и слезами, пролитыми над товарищем, он оплакивал свою юность, свою жизнь. Ему выпала удача. Увечье, он будет до конца жизни подволакивать ногу. Ну и что такого. Он выжил.

"Он приговорен жить".

"Каждая история должна прийти к своему концу - так уж определено в жизни. Пусть трагический, пусть невыносимый, даже смехотворный, но у всего должен быть конец [...]"

"Его беспокоила не столько сама природа возникающих препятствий, сколько их непрерывность".

"Наконец он понял: здесь нет и капли правды! Вот так. Пройдя через все, будучи одним из тех самых солдат, он понимал, что эти рисунки - образы, которые придумали для себя те, кто на войне никогда не был. Выглядит благородно, это точно, цель - волновать сердца, но все это чуть-чуть слишком демонстративно".

"В этом длинном документе Лабурден собственноручно написал одну-единственную фразу. Вторую фразу первого раздела. Он настоял на том, чтобы сделать это самому, без посторонней помощи. Тут каждое всесторонне взвешенное слово было выведено его рукой, так же как каждая запятая. Он был так горд, что велел выделить фразу жирным шрифтом: "Этот Памятник должен отражать нашу скорбную и горькую Память о Погибших Победителях".

Жозеф Мерлен никогда не спал как следует. В отличие от многих из тех, кто страдает бессонницей и всю жизнь даже не догадывается о причине своего недуга, он прекрасно знал, с чем связано его состояние: существование Мерлена представляло собой бесконечную череду разочарований, с которыми он так и не свыкся. Каждую ночь он мысленно воссоздавал неудачные разговоры, вновь переживал оскорбления на работе, изменяя концовку сцен в свою пользу, без конца перебирал в памяти разочарования и неудачи – все эти мысли долго не давали ему заснуть. Было в нем что-то глубоко эгоцентричное: эпицентром жизни Жозефа Мерлена был сам Жозеф Мерлен, у которого не было ничего и никого, даже кошки, все его существование сводилось к нему самому, закручивалось вокруг себя, как сухой лист вокруг пустой сердцевины.