Snowflake

– У меня аллергия на реальность.

Ракушки помогают. Собирай их на пляжах. Промывай под краном. Носи в карманах как обереги. Раковины умеют слушать. Ракушки – это окаменелые мысли, окостенелые сны. Они знают, каково покидать себя, оставляя позади холодную костяную эхо-камеру в ожидании, что их череп займут другие.

Поймать снежинку невозможно. И я еще не встречала никого, кто сумел бы поймать сон.

– Алиса перестала быть собой, потому что она исчезла, – объясняла мама. – Упав в кроличью нору и оказавшись в Стране чудес, она выпала из себя. Такое случается со всеми нами. Засыпая, мы выпадаем из себя.

Мы называли мамину спальню Табернаклем, потому что ее дверь, выкрашенная золотой краской, запиралась на такой же ключ, каким пользуется священник во время мессы. Рухни хоть весь мир, мама бы нисколько не встревожилась – главное, чтобы у нее оставалось личное пространство.

– Иди сюда, поганец, – сказал он, хватая телку за хвост и притягивая к себе.

– Поганка, – поправила я. – Это девочка. И с коровами то же самое: ты вечно говоришь про них «с.кин сын», хотя они дамы.

– В день, когда мне придется переживать о гендерной идентичности коров, я лягу на эвтаназию.

– Налево, поворачивай налево.

Я включила правый поворотник.

– На другое лево.

Полвека назад мы высадились на Луну. Мы умеем менять гены и клонировать овец, но до сих пор не знаем, как растут снежинки. Они совершенны.

Если не можешь объяснить свою мысль ребенку, значит, она вообще не стоит раздумий.