О чём думают медведи

Внезапное исчезновение шефа из эфира и замена на Агату уже были поводом для тревоги, поскольку наш бессменный руководитель только что лишился всех своих полномочий, но в первый момент это вызвало на площадке радушное оживление.
— Кто со мной едет в Найроби играть с медсестричками в доктора? — закричал Баранкин.
— Баранкин, будь человеком, — пытался усовестить его техник Анатолий.
— Вообще-то, я не против попутешествовать. И, откровенно говоря, я немного заскучал по экстремальной адаптации в чужом коллективе, по отказу от своего «я» и необходимости все начинать с нуля, — проговорил Олег, но, кажется, он был единственный, кому хотелось это обсуждать.
— Что же ты натворил, сукин сын? — толкнул меня в плечо Серафим.
— Какую-то лучшую версию всего. Ты бы знал, чего мне это стоило, — ответил я своему другу и всем, кто был поблизости.
И мне наконец-то было легко в этом признаваться. Я, как каменный идол, мог стоять на ветру, в снежную бурю, под проливным дождем и все расставлять по своим местам. Как будто эти слова вылетали из центра тяжести, из недр галактической невозмутимости. Они, как нейтрино, пролетали сквозь каждую клетку, сквозь каждый атом. Поэтому в моих словах было столько справедливости, столько ясности и столько правоты. Но мне не нужно было никого ни в чем убеждать. Что и было важно. Я оставался где-то в своей непогоде, в самом дальнем уголке мироздания, в комнате со стеллажами. Но это ничего не меняло, потому что я нес озарение. Я создал этот порядок, оставаясь невидимым и неведомым для всех. Не знаю, может кто-то всю дорогу и догадывался о моей роли. Иногда я ловил на себе особенные взгляды коллег, такие как сейчас. Этим проницательным людям я обязательно дарил свою улыбку, свою особенную, в уголках глаз.
— Ладно, с меня хватит, — слабым голосом проговорил Мухин.
Он встал и медленно побрел в сторону оставшегося позади леса, словно собираясь все вернуть назад. Он казался изможденным, с трудом переставляющим ноги, словно его суставы распухли от ежедневных инъекций.

— Нам надо спуститься на пару уровней вниз и пробежаться по паре тоннелей, — твердо сказал Онежко.
— Если вы не бывший боец без правил, то кто? — спросил я, потому что этот ответ мог мне помочь.
— Знал, что от вас просто так не отвертишься, — с улыбкой покачал головой человек с именем Гилберт и распахнул меховой жилет, под которым бугрилась шрамированная или обожженная кожа.
— Если скажу — не поверите, — с тем же оживлением продолжил он. — Я буквально выращен из шкуры бурундука, которую привезли из канадских лесов. Если быть точным — из трех шкур. Поэтому мне самому трудно решить, кем я являюсь.
— Выглядит угрожающе, как доспехи вымершего ящера, — заметил я.
— А, вы про бугры? — махнул он рукой. — Это результат грибкового поражения. Такое проявление болезни встречается очень редко, врачи предлагали срезать, но и я им не позволил. Теперь эти доспехи — гордость моего гардероба.
— Пожалуй, этот опыт стоило бы распространить. Представляете, новую катакомбную моду?
Онежко манерно отмахнулся:
— Слишком редкая реакция. Обычно кожа полностью слезает, как после сильного ожога, и остаются тонкие рубцы. И человек может умереть от переохлаждения даже в прохладное летнее утро. Несмотря на толщину покрова, я не расстаюсь с этим меховым жилетом. В общем, задолго до наступления зимы больные обычно гибнут, если их не переселяют в капсулы. Такая роскошная «игуана» получается у одного из сотни носителей и им-то как раз окружающая среда нипочем.
— Зря вы не разрешили себя освежевать. У дерматологов, наверное, руки чесались размножить эту культуру, исследовать иммунные реакции, — полушутя заметил я.
— Думаете, под такие исследования можно получить финансирование? — прищурился Гилберт Онежко.
— И не из одного фонда, — уверенно заявил я. — За право в будущем использовать новую форму дерматита в коммерческих целях учредителям пришлось бы посоревноваться. Игуановые бурундуки многих заинтересовали бы.
— Хорошо, что мы не занимаемся продажами, — учтиво заметил здоровяк и, приобняв за плечи, мягко, словно увесистый метательный снаряд, перенаправил меня в очередной боковой проход.
— Когда я подходил к дому, меня поразила музыка. Кто-то из ваших гостей играл на рояле, — сообщил я.
— Неужели? У нас нет рояля. Если поставить — все время кто-то будет бренчать. Я бы и камин убрал — возле него по вечерам не протолкнуться: обязательно найдется дюжина пожилых скульпторов, которым надо погреть свои артритные клешни.
— Инструмента нет, ну хотя бы одна из четырех лестниц широкая и спиралеобразная, — не стал спорить я.
— Да, такая лестница многое может компенсировать, — согласился Гилберт и заговорщицки добавил: — Хотя даже я не знаю, сколько их здесь таких всего.
Я понял, о чем говорил мой гид, когда мы не спеша преодолели несколько подземных уровней. В этом особняке, который по большей части находился под землей, скрывался небольшой город, оснащенный автономной саморегулирующейся средой, где любая высокоразвитая особь могла немедленно получить все необходимое для разнообразной и полнокровной жизни в мире столь же безопасном и уютном, как утроба матери, где исполнялись желания.

На следующем видео Катя лежала во весь рост на диване и трогала на себе бюстгальтер с блестками.
— Я все поняла. Я слишком тщательно выбирала этот «жемчуг». Надо было поделить корзинку пополам обычным пересыпанием. И это бы лучше смотрелось, — сказала она.
— Да, я заметил, — произнес за кадром Мухин. — Ты и с парнями так же поступаешь. Могла бы наслаждаться отборными отношениями с каким-нибудь классным парнем, а вместо этого ограничиваешься случайными пересыпаниями.
— Но я ведь сплю с тобой! — возмутилась Катя.
— О чем и речь. Ты не слишком тщательно выбирала. Спать со мной — это все равно что отовариваться в дешевом сетевом магазине для малоимущих. Там все товары или просроченные, или испорченные.
— Я могла бы выбрать и похуже. У меня, знаешь, какие знакомые есть. Скажи спасибо, что остановила свой выбор на тебе.
— Я просто беспокоюсь из-за твоей неразборчивости. А ведь ты могла бы играть на арфе в каком-нибудь замке, снимать и надевать кольца с огромными камнями, вдыхать аромат редких орхидей.
— Хватит меня смешить, а то я сейчас умру, — взмолилась Катя и забарабанила по спинке дивана.
— Нет, для начала ты описаешься.
— Ты этого добиваешься?
— Да.
— Ладно, — согласилась Катя. — Немного жалко юбку и носки, но для тебя — все, что пожелаешь.
— А трусы не жалко? — серьезным тоном осведомился Мухин.
— Я перестала их надевать, как только ты поступил в палату.
— А могла бы завязывать узелки на нитках и штопать носки какому-нибудь доброму парню с фабрики или пазлы собирать с тремя малышами от разных водопроводчиков.
— Ну, это я еще успею.
— Кстати, если кто-то будет искать Катюшу, то ее здесь нет, — прозвучал голос Мухина, перед тем как изображение исчезло.

К сожалению, медведей нельзя изменить, исправить их во многом негодную программу. Иногда они напоминают мне лошадок в юле, вечно скачущих по кругу, с повторяющимися спотыканиями и задержками в прыжке. Их судьбу написали за них. Как зоолог я вижу, что даже специализированные и нишевые млекопитающие сами в какой-то момент выбирали свой путь и свое предназначение, приложили к этому свою лапу. Но не медведи, которым строго указали, куда идти. И они ни разу не пробовали взбунтоваться. Но, как существа пограничной природы, они давно бы могли свернуть навязанный сценарий. Пожалуй, именно с целью развития покорности их интеллект был сильно урезан. Студенты приходят в недоумение, когда впервые знакомятся с медвежьими мозгами. Обычно это мозги дегенерата. Отсюда вся эта бурно расцветшая медвежья психопатология и представление об их врожденной дебильности. Но медведи, вопреки этому, крайне умны. Я знаю это по многолетнему личному общению. Думаю, большинству людей нужно подняться еще на ступень-другую, чтобы достичь сходного уровня разумения.

Когда узнаешь медведей поближе, то есть практически сближаешься с кем-нибудь из них, то понимаешь, что их судьба трагична. Они вынуждены разрываться между своими противоположными началами. Выбора у них нет, но не это источник их страданий. Они с ранних пор начинают ощущать горечь и отчаяние в любой из своих обычных дней. Они не могут стряхнуть с себя терзающее их глубокое разочарование. Они в тоске просыпаются и в тоске засыпают. Они вскакивают ночью посреди редкой сегодня спячки — не от голода, не от шума стихии, а от не покидающего медведей обжигающего чувства отчаяния. Поэтому когда удается сблизиться с медведем по-настоящему, проникнуть в его печальную душу, то он непременно становится твоим другом. Конечно, он в любую минуту может тебя убить, но от этого никак нельзя застраховаться. Будь уверен, что он тебя и убьет по-дружески без этого обычного медвежьего зверства и безразличия. В душе медведи вовсе не циники.

И я все чаще видел предзакатный темно-лиловый полог, который, как пышный занавес в столичной опере, вот-вот должен был представить на всеобщее обозрение мизансцену ослепляющего финала. И в моей же власти было сделать эту лиловую тяжесть частью картины умопомрачительного будущего, ничего не опуская, ничего не завершая, а сколь угодно долго придерживая это закатное одеяло за края. Чтобы потом все-таки отпустить, присесть на корточки в беззвучной и практически бездонной воронке, словно обложенной мхом, наконец, осознать, чем все это было. Все это было лишь началом. Самым-самым началом. А что могло бы лежать впереди, даже я не в силах был представить.

Я понял, почему у Агаты не получалось связаться с посредником: дважды обойдя сад с десятком голых плодовых деревьев, я и за несколько метров не сразу обнаружил его едва различимую фигуру — юношу на вид лет пятнадцати-шестнадцати, который сидел со скрещенными ногами, прислонившись к дереву, и держал в руках предмет, похожий на книгу. Голова была наклонена немного вперед и влево, в фигуре чувствовалась расслабленность юного путешественника по Зазеркалью, переживающего пик подростковой одухотворенности, которого обеспеченные родители рано подтолкнули к самостоятельной жизни, сохранив с ним прочные материальные узы. Он уже достиг стадии демонстративного слияния с природой, всех этих вялых объятий с деревьями, травой, садовыми гномами и абстракционистскими скульптурами.
Когда я приблизился, он оторвался от книги и сказал, слегка заикаясь:
— Говорят, смотреть на мир через магический кристалл вредно для глаз. Хотя обычно это всего лишь безобидный кусок стекла. Или просто сильно исцарапанная линза.
— Моя девушка пользуется таким шаром, — откликнулся я.
— А как ее зовут? — спросил он, и я увидел в его глазах почти взрослую снисходительность.
— Эльвира.
— Да?! — он сделал страшное лицо и прыснул. — Надо же дать такое имя своему ребенку!
Эту дерзость я пропустил мимо ушей.

Потом он показал фото своей жены, которая с шутливой укоризной смотрела в объектив, а где-то на заднем плане — я мог бы поклясться — не в фокусе, рядом с другими фигурами, гораздо прямее и стройнее, чем сейчас, и лишь наполовину седой, в белом халате стоял Коробов.
—Я так и не смог с этим справиться. С этой внутрисемейной конкуренцией. Первую свою лабораторию я создавал вместе с женой. И она не могла выдержать крутые перемены, которые свалились на всех, кто занимался наукой последние двадцать лет, — сказал он с некоторым ожесточением.
— Там, на заднем плане, на этом снимке, неужели это наш общий знакомый? — поинтересовался я.
— Понятия не имею, кто это. Жена ездила на конференцию, кажется, в Могадишо, — ответил он, еще раз коротко взглянув на фото. — Мы прожили все эти годы в постоянной вражде. Первое время ее оскорблял, как она говорила, мой тухлый конформизм, потом нашлось много других причин для ненависти. Но мы даже не смогли развестись. То, чем мы начали заниматься, сделало все очень сложным, мы больше себе не принадлежали. — Он усмехнулся. — Выхожу каждый день из офиса, отсиживаюсь у пруда, кормлю уток. Я был уверен, что с годами стану толстокожим, но ничего подобного...
—Я всегда думал, что пруд с утками — это место, где можно наконец спокойно поработать. А вы там ухитряетесь развлекаться, — попытался пошутить я.
— Я рассказываю это тебе, потому что в твоей семье тоже были… трения на почве науки...
— Стараюсь не вспоминать об этом, — оборвал я его.
— Если честно, я не знаю, как мне жить с последствиями очередного кризиса. Я всех обидел, я всем испортил настроение, всем понизил самооценку, — вдруг оживленно сказал он.
— Мы строим козни всему миру, так что дома можно позволить себе быть ничтожным — плохим отцом, плохим мужем, насколько позволяет темперамент, — нашел я свои слова поддержки для шефа.