El soroll del temps

У книги очень правильная обложка - мозаичный портрет Шостаковича, выполненный в черно-белых тонах, в обрамлении ярко-красного сияния советских стягов, за которым наступает полная темнота.
Она отлично передает суть этого романа Барнса - россыпь мелких событий, из которых постепенно складывается образ известного композитора, всю жизнь переживавшего столкновения светлой стороны своей души (желания творить музыку) с темной стороной окружающей действительности, подкрашенной оттенком-символом тогдашней власти (необходимостью "вписываться", "соответствовать" и в страхе творить не самые порядочные вещи).

Сразу оговорюсь, что не считаю себя специалистом по биографии советских композиторов (как и по классической музыке в целом), а потому не готова оценивать глубину достоверности получившейся у Барнса биографии.
На мой обывательский взгляд, выглядит всё изложенное достаточно реалистично, подкреплено многочисленными ссылками на письма и воспоминания в примечаниях (выполнены уже нашим переводчиком, по русскоязычным изданиям, а потому заслуживают доверия) и, самое главное - отлично передает дух времени, о котором я от старших родственников в свое время наслушалась предостаточно.

"История изложена в трех частях, сливающихся, как трезвучие", - встречает нас на обложке цитата из рецензии "The Times".
Сам автор идет в этой аллюзии еще дальше. Он не просто делит роман на три части, отражающие главные события в жизни Шостаковича, он также начинает и завершает его сценой на вокзале, где с помощью услышанного композитором в звоне трех грязноватых, по-разному наполненных стаканов трехзвучия с легкостью доказывает, что музыка способна пережить многое и даже заглушить собой пресловутый шум времени, каким бы ужасным он ни был.

Дальше...

"Искусство - это шепот истории, различимый поверх шума времени", - настойчиво доказывает нам Барнс.
А у ученого, сверстника Галилея, упомянутого в приведенном в романе стихотворении Евтушенко, было совершенно адекватное объяснение собственной трусливой нерешительности. У него была семья, которую приходилось хранить от возможных последствий собственных громогласных заявлений. Сжечь за ересь по поводу крутящейся Земли могли только его, но выжившей семье наверняка пришлось бы после этого весьма непросто.
Шостаковичу тоже было, о ком беспокоиться. Отношения с женами и детьми, как показывает Барнс, у него были странноватые, так что в оценке исходов собственных отношений с Властью заботился он не только и не столько о них, сколько о музыке - о судьбе своих произведений, их запрете и выходе на сцену, да просто о возможности творить дальше, а не сидеть где-то в лагерях или быть расстрелянным в затылок в годы репрессий.

Роман написан причудливо, он скачет, крякает и ухает, как сама музыка Шостаковича.
Три части условно привязаны к трем столкновениям с Властью - в 1936 году, когда композитор ночами дежурил на лестничной клетке с чемоданчиком у ног в ожидании ареста, в 1948 году, когда Сталин личным звонком отправил его на конгресс в защиту мира в США, и в 1960 году, когда чуть более миролюбивый Хрущев заставил Шостаковича возглавить Союз композиторов РСФСР, тем самым доказывая, что настали совсем иные времена и даже ранее опальные композиторы теперь оцениваются в этой стране по заслугам.
Рассказ о крупных событиях дробится на мелкие части мозаики и пересыпается воспоминаниями из детства, юности и "пропущенных" в книге лет.

Каждый новый шаг тут - это шаг к утрате себя настоящего. Еще один горький глоток действительности. Еще одна уступка окружению. Очередной темный мазок на собственную душу. Заляпать грязью людей, которыми восхищаешься. Зачитывать по бумажке вранье, от которого тебя тошнит, чувствуя, как за спиной затаил дыхание приставленный куратор, ожидая, когда ты ошибешься и чем-то выдашь себя. Вступить в партию, которую всегда ненавидел, к тому же во времена, когда за отказ уже бы не расстреляли... Где она, та грань, за которой порядочный человек может перестать считать себя таковым?..

Ни Барнс, ни его герой не дадут вам ответа на этот вопрос.
Они просто подарят вам возможность послушать правдивый, гнетущий и в чем-то отвратительный шум времени. А еще воздадут должное музыке. Тому самому искусству, которое рано или поздно непременно заглушит шум времени и будет восприниматься в отрыве от личности композитора, ведь таково уж его, искусства, назначение - приносить радость людям, способным его оценить.

Сильная книга об очень многих вещах, которая слишком во многом коннотирует с современностью, чтобы от этих мыслей можно было так просто отмахнуться.

Приятного вам шелеста страниц!

Всегда сложно читать иностранного автора, описывающего русскую действительность. Но я успела полюбить творчество Барнса, чтобы рискнуть кинуться в этот омут.
Написано хорошо, в происходящее верится даже понимая, что присутствует художественное приукрашивание. Но от этого только хуже, потому что книга приводит в уныние. Советская действительность для творческих людей была мукой кто бы не был у руля власти. Что хуже - жёсткий контроль или снисходительное презрение? Равнодушие?
Все это печалит даже если бы в этом была лишь крупица правды.
Монотонный голос усталого человека у которого нет сил бороться ввиду бессмысленности прибивает к земле и даже пугает. Мысли мертвого живого, ложащегося спать в одежде, поскольку в любой момент могут увести насильно. Это гнетущая печаль.

В 2016 году весь мир отмечал 110-летие со дня рождения великого композитора Дмитрия Шостаковича. Преподнести свой подарок прославленному музыкальному гению решил и именитый британский прозаик, лауреат Букеровской премии Джулиан Барнс, написав о нем беллетризованный роман «Шум времени». Книга мгновенно стала популярной не только в интеллектуальных кругах, но и среди почитателей качественной биографической литературы. Тем более что, на Западе не перевелись еще любители книг о повседневной жизни в СССР во времена строительства «социалистического Рая», кровавого террора и «уничтожения» настоящего искусства. Ведь, именно в такую эпоху выпало жить Дмитрию Шостаковичу.

Судьба Шостаковича – это испытание для музыкального гения, если вспомнить историю о коммунистическом «изнасиловании» любого вида искусства в СССР. Популярность к композитору пришла рано (или вовремя?) – в 19 лет он уже сочинил свою Первую симфонию. Он водил дружбу с музыкальным Олимпом того времени (пока его ряды не начали заметно редеть – политические преследования, расстрелы, ссылки), ему покровительствовал сам маршал Тухачевский, пока его не расстреляли. И тогда Шостакович понял, что за ним тоже придут и пусть он даже ни в чем не виновен. Собственно говоря, роман начинается из этого ночного ожидания на лестничной клетке, где слух пытается уловить стук сапог НКВДистов. Как точно подмечает Барнс: «В СССР были композиторы двух сортов: либо живые и запуганные, либо мертвые». Ожидание на допрос к Властям постоянно давило Шостаковича. Нет, он не был трусом, просто боялся. Он хотел жить и творить, выступать, отдаваться публике. Но узколобые и ограниченные чиновники из музкульта не воспринимали его симфонии (в особенности «Леди Макбет Мценского уезда»), называя их какофонией, вешая ярлыки «формализм», «мелкобуржуазный», «левацкий», «мейерхольдовщина». Наверное, даже не понимая их значения. А значение для Шостаковича они имели существенное в эпоху, когда могли расстрелять не только за слово, но и за мысли. Удивительно, но композитора проносило. Рука тирана била не смертельно. Хотя для музыканта запрет на творчество – это уже смерть.

Когда писатель (особенно родом из страны Советов) берется за книгу события, которой разворачиваются на необъятных просторах нашей бывшей Родины, он непременно пытается изменить реальность – приукрашивает специально, умалчивает намеренно, излишне драматизирует, настойчиво очерняет или обеляет. Читать такое охота отпадает сразу. Но когда за дело берется «лицо незаинтересованное», но хорошо осведомленное и разбирающееся в этом вопросе (к слову, Барнс изучал русский язык, литературу, посещал Россию, интересуется ее историей в особенности ХХ века), то получается очень занятное чтение. Прибавьте к этому еще и фирмовый барнсовский стиль письма, с его иронией, умением точно подметить детали, интеллектуальную наполненность текста и безжалостную правдивость. На выходе получаем очень занимательное произведение о человеке с интересной судьбой, об эпохе, отголоски которой еще встречаются в наши дни. Очень интересная книга. Рекомендую!

Я, как муха в смоле, увязла в этой книге и с большим трудом продиралась сквозь неё, пока наконец не освободилась. Слишком много для меня оказалось рефлексии и самобичевания. Не знаю, кого здесь было больше, - Барнса или Шостаковича, но в любом случае действовало оно крайне угнетающе.
Дмитрия Дмитриевича мне, безусловно, очень жаль. Не знаю, как бы на его месте повел себя человек иного склада характера: не такой ранимый, не такой нервный, не такой слабохарактерный, и к чему бы это в итоге привело. Возможно, его бы расстреляли еще в 37-м, или же он так же благополучно дожил бы до хрущевской оттепели, но преспокойно получал бы удовольствие от всех оказываемых почестей и присвоенных регалий и не переживал бы из-за ответных действий, которых настойчиво ждали от него. Но в итоге все сложилось так, как сложилось. И все же мне сложно поверить, что у человека, который занимался, и причем очень успешно, творчеством, который несколько раз был женат, у которого были дети, вообще не испытывал таких чувств, как радость, счастье, восторг. У Барнса же все показано максимально мрачно и безнадежно.
И хотя, читая книгу с обилием цитат и отсылок к русским классикам, можно было бы забыть о том, что писал ее иностранец, неизменная и упорная критика советского строя не позволяет этого сделать.

Немало удивило, с каким сочувствием Барнс отзывается о том, как уже после смерти Прокофьева его первая жена приложила немало усилий, чтобы его второй брак признали недействительным. Сочувствует он, естественно, Прокофьеву. При этом скромно умалчивает о том, что тот в свое время бросил свою первую жену, и, не удосужившись получить развод, женился во второй раз, то есть фактически стал двоеженцем.

ждать у лифта, что сейчас за тобой придут, – это смелость или трусость?

За минувшие двенадцать лет, с тридцать шестого по сорок восьмой, он чувствовал себя в безопасности только во время Великой Отечественной.

От него всегда хотели больше, чем он мог дать. А он всегда хотел отдавать только одно: музыку.

И конечно, железная логика тоже указывала в противоположную сторону. Спасая себя, можно спасти близких, любимых. А поскольку для спасения любимых человек готов сделать все, что угодно, он делает все возможное для спасения себя.

Эти воображали, что знают механизмы Власти, и хотели, чтобы ты с ней боролся, как – по собственному убеждению – боролись бы сами на твоем месте. Иными словами, они хотели крови. Хотели мучеников, чтобы доказать порочность режима. Только вот мучеником предлагалось стать тебе, а не им самим.

Что же до него самого, жизнь за рубежом его никогда не привлекала. Он – русский композитор и живет в России. Никаких альтернатив он не рассматривал.

Джулиан Барнс написал роман об уродливом времени и мерзейших людях, уничтоживших всё, но сделал это так красиво и пронзительно, что нельзя остаться равнодушной. А композитор Дмитрий Шостакович – лишь заметная фигура в этом параде грязи и уродства, которую шум времени подавлял как мог, но по стечению обстоятельств не стёр в порошок.

До прочтения этой книги я ничего не знала о биографии Дмитрия Дмитриевича, а теперь, мне кажется, понимаю и чувствую его как друга. Конечно, это обманчивое впечатление, да и в художественном произведении вымысел всегда удачно прикрывает истину, но у Барнса получилось создать живой и осязаемый образ композитора, чем не могут похвастаться авторы позорных советских книжек-агиток, славящих героев той эпохи.

На каждой странице видна колоссальная работа над текстом и над сбором информации. То, каким увидел и передал личность Шостаковича сам Барнс, многое расскажет о Шостаковиче, но еще больше – о самом Барнсе. Такого количества цитат я, кажется, давно не выписывала из книги в чуть более чем 200 страниц!

Во время чтения постоянно ловила себя на том, что воспринимаю происходящее как фантастику, а ведь это всё была чья-то реальная изувеченная жизнь: ждать каждую ночь с чемоданчиком у лифта, пока тебя заберут, собирать газетные вырезки, выплевывающие ненависть за музыку, терять друзей и бесконечно врать, лишь бы ребенка не отправили в детдом для детей диссидентов.

Поразительно, как в подобном государственном неврозе могла сохраниться та часть души, которая позволяла творить и создавать музыку, пережившую поколения. Чего стоит только Седьмая симфония! К ней не нужно никаких пояснений, - достаточно закрыть глаза и слушать, - и станет понятно, о чем говорит её автор сквозь годы.

«Шум времени» - грамотный, профессиональный роман, в котором живёт душа. И парадоксально, что он написан британцем, но о том, что близко и больно всем нам.

В советское время искусство для власти стало еще одним инструментом пропаганды. Власть могла одобрить или осудить что угодно, и те, кто хвалил вчера, сегодня стыдливо оправдывались или грозно обличали неудачника на страницах газет.

Музыка выше слов, выше политики. Но даже музыка могла быть советской или не советской. Кто и как это определял? Музыка могла спасти и могла погубить. Да, так было. Но нельзя сказать, что везде и всюду, за исключением ряда стран, не будем показывать пальцем, царит в мире свобода творчества и самовыражения. Или что где-то нет цензуры. Из-за забора всегда кажется, что у соседа трава зеленее или, наоборот, а у нас-то огогого. Иллюзии это все, мишура.

Вопрос в том, чтобы попытаться не просто выжить, а остаться человеком, не испытывать стыда хотя бы или в первую очередь перед самим собой. А это очень сложно и тяжело, кем бы ты ни был – композитором или дядей Васей. Хотя последнему проще – искусов поменьше.
Три эпизода из жизни Шостаковича, разнесенных по времени, но иллюстрирующих одну и ту же мысль. В чем трусость, а в чем смелость? Не вступать в партию из чувства протеста против этой жестокой машины, возражать на словах, но тихо; в мыслях, но еще глуше? И где-то подспудно – чур меня, пусть минует, только не я.

Готовность перед лицом боли признаться в чем угодно – это трусость? Готовность упрямо выходить на площадку у лифта, ночь за ночью, ожидая ареста, только бы не на глазах у жены и дочери, в пижаме – это смелость? Спасти любимых – это ли не единственное, что имеет значение? Но тогда где предел, где кончаются оправдания? Сильно написано и заставляет задуматься.

Отдельно хочу отметить прекрасную работу, которую проделал и автор, и переводчик. Создается полное ощущение, что книга написана русским писателем. Если с некоторыми идеями и мыслями Барнса я бы могла поспорить, не согласиться, упрекнуть его в некотором передергивании. Но упрекнуть его в наличии клюквы, незнании реалий, предмета, упрекнуть в том, в чем мы, русские, могли бы упрекнуть иностранца, пишущего о России, нельзя.

Три эпизода из жизни человека, только его мысли и ощущения, а сквозь них – эпоха, шум времени, а над этим – музыка, искусство для всех и ни для кого конкретно. Не знаю, нужны ли Барнсу мои похвалы, но прекрасное исполнение.

Противоречивое впечатление о книге и об авторе. Красивый образный язык, умеет передать чувства героев, вызвать эмоции, сопереживание, создать цельный образ живой противоречивой личности. Но читалось не очень легко из-за некоторой мозаичности изложения. Отдельные эпизоды чередуются не в рамках линейного повествования, а причудливо перемежаясь с рефренами отдельных мыслей, встреч, мимолетных событий. Это не первое знакомство с автором, но тут понравилось значительно больше. Удивительно как иностранный автор сумел передать дух эпохи, эмоциональную атмосферу, контекст диалогов и событий, раскодирование эзопова языка, описать очень противоречивого героя и не «обсыпать все вокруг клюквой». Отдельно отмечу как тонко и точно сумел автор выразить чувства и мысли, остается только догадываться насколько это художественный образ, попытка понять героя или просто фантазия на тему).

Книга так себе.
Во-первых, мне не особенно интересен Шостакович. Во-вторых, отлично описанные особенности жизни в СССР при Сталине и Хрущёве я представляю себе не хуже Барнса.
В этом смысле осталось непонятным, для кого это написано: наши люди это всё и сами знают, а иностранцам вряд ли интересно.

Барнс писать умеет. В книге полно хороших цитат.

Ближе к концу Барнс всё больше становится тем Барнсом, которого я люблю. Так у него всегда бывает: чем более речь заходит о смерти, тем интереснее пишет. Или просто это лично мне это интересно? Как-никак скоро в ящик, актуально это всё.

Поразительно, но создаётся полное впечатление, что написал русский человек! Откуда знает Барнс все тонкости нашей жизни? Обалдеть как точно он описал атмосферу страха и "добровольного принуждения":

Мне кажется, ни в одной западной стране ничего подобного не было, по крайней мере за последние лет 200-300. Откуда знает? Угробил на изучение несколько лет жизни своей? Разговоры про изучение русского языка не убеждают.
Сомневаюсь, что Шостакович использовал столько цитат из русской классической литературы в речи или в мыслях. Думаю, ему было некогда изучать Гоголя или Чехова: звук музыки в мозгу мешает чтению. Думаю, это голос Барнса, а не Шостаковича. А уж о книге "Маленков Г. М., «Типическое в искусстве как исключительное»" я и не слышал. Неужели и её перевели для Барнса?
Видимо, у автора был русский консультант, которого он по каким-то причинам не упоминает. А ведь это должен быть практически соавтор.
Единственная ошибка в тексте такая:

География учит нас, что Анапа стоит не в Крыму.

Непрерывно сыплет автор известными и не очень именами -- русскими и иностранными -- композиторов, музыкантов, поэтов, писателей, художников, политиков и ещё бог знает чьими.

Не верю, что нормальный человек, а тем более живущий за пределами России, может знать музыковеда Хубова и дирижера Целиковского. Выпендривается Барнс? Энциклопедий начитался? Или просто изобрёл этих людей?
В самом конце автор сослался на два-три источника. Может быть, всё оттуда, не знаю.

Всё время чтения меня не покидал вопрос: а не переворачивается ли Шостакович в гробу?
Ясно, что это не биография, а роман. И всё же одно дело когда пишем роман о Чебурашке. Совсем другое -- когда о реальном человеке. Откуда нам знать, о чём думал Шостакович в тот или иной период жизни? Не переврал ли автор всё на свете? Насколько его мысли и чувства соответствуют его герою?
Это большой вопрос.

Ну и напоследок про текст, который мне попался.
В нём нет ни одной опечатки! Это большая редкость для электронной копии, и это огромный плюс.
В книге полно очень интересных авторских примечаний, но все они собраны в конце, а в тексте нет на них ссылок. Это огромный минус.
Кто-то аккуратно вычитал текст, но не озаботился комментариями. Странно это.

Не очень моя книга, другие больше понравились. Но пусть Джулиан Барнс будет разным :)

Пусть даже все написано точно и правильно, хотя я не большой знаток биографии Шостаковича, но чувство неприязни не покидало. Это напомнило мне пару прочитанных книг о Достоевском. Вроде бы и придраться не к чему с точки зрения достоверности, а брезгливость по отношению к прочитанному не оставляет. Все как-то мелко, в том смысле когда оно мелочно.

Осталось ощущение поверхностного верхушечного отображения. То ли томик маловат? Но читать продолжение желания не испытываю.

Есть явное понимание того, что это написано иностранцем, при этом желающим и очень старающимся выглядеть как русский, или вернее советский человек (а может быть именно по этой причине?), влезть в шкуру, показав множество мелочей и нюансов, определяющих эпоху. Хорошо это или нет? Для меня в плюс не пошло.

Шум времени Джулиана Барнса не совсем похож на биографию в классическом ее понимании. Состоящая из трех частей, книга представляет рассуждения и воспоминания Шостаковича в разные периоды его жизни. Основной акцент в романе ставится на теме гения и власти. На примере Шостаковича и сталинского режима показано их вынужденное (для гения) взаимодействие и стремление власти привлечь талантливого человека себе на службу, используя для этого любые методы.

Для чувствительного Шостаковича нахождение в состоянии хронического страха и поиске баланса между сохранением своей жизни и попыткой сохранения своих принципов, творческих и человеческих, было по-настоящему мучительным и выматывающим. Все же меланхоличным натурам трудные времена даются тяжело, с риском скатиться в бесконечное самобичевание и мысли о том, что можно было бы сделать по-другому.

В третьей части, действие которой происходит уже во времена «оттепели», по ощущениям чуть больше личных переживаний, именно о себе, творчестве, семье. Внешняя обстановка чуть более спокойная (но по факту желание власть имущих заполучить творца в свои руки осталось, просто методы стали чуть мягче), поэтому пришло время – и возраст – подводить итоги. Для меня именно третья часть показалась более любопытной, потому что больше предпочитаю борьбу с внутренними бесами, чем с внешними.

Значительную часть книги составляют финальные примечания, которые показывают грандиозный объем работы, проделанной автором. Здесь вспоминается другая прочитанная мной биография - Дягилев. «Русские сезоны» навсегда , также впечатляющая количеством источников, изученных автором. Два таких разных подхода к жанру биографии, но общая обстоятельность, стремление достоверно передать колорит эпохи и самую суть главного героя, что, безусловно, удалось авторам, каждому по-своему.