Mgły Avalonu

— Ее тут вроде как нет, – заметила какая-то женщина, и старуха, знакомая с придворной кухаркой, непререкаемым тоном заявила:
— Ну, а то как же! Она ж ведь поссорилась с Артуром и убежала в волшебную страну. Всем известно, что теперь в ночь на праздник всех святых она летает вокруг замка на ореховой метле, и всякий, кто взглянет на нее хоть краем глаза, тут же ослепнет!
Моргейна уткнулась лицом в потрепанный плащ, пытаясь удержаться от смеха. Врана, тоже слышавшая этот разговор, обернулась; на лице ее было написано живейшее негодование. Но Моргейна лишь покачала головой. Сейчас им следовало помалкивать и не привлекать к себе внимания.

«Завтра утром ты должен быть готов к отъезду…»
Это было подобно кошмарному сну: они произнесли вслух то, что я хранила в тайне все эти годы, даже после родов, когда все думали, что я не выживу… Я могла умереть тогда, и никто бы не узнал, что я родила ребенка от брата. Но Моргауза выведала у меня эту тайну, и Вивиана узнала… Недаром ведь говорят: три человека могут сохранить тайну, но лишь при том условии, что двое из них лежат в могиле… Все это задумала Вивиана! Она использовала меня, как прежде использовала Игрейну!

— Ежели я в силах отличить добро от зла, – а я в силах, ведь и священники тому учат, и в Священном Писании о том говорится, – тогда разве не должно мне страшиться Божьей кары, если я не создаю законов, способных удержать моих подданных от греха? – строго ответствовала Гвенвифар. – Господь ведь с меня спросит, сдается мне, ежели я допущу, чтобы в государстве моем воцарилось зло; и, будь я королем, я бы давным-давно его истребила.
— Тогда, госпожа, скажу лишь: весьма повезло сей земле, что не ты ее король. Королю должно оборонять свой народ от чужаков и захватчиков и водить подданных в битвы; королю должно первому встать между землей и любой опасностью, точно так же, как земледелец защищает свои поля от грабителя. Однако не вправе он предписывать подданным, что им хранить в самых сокровенных глубинах сердца.

— Ага, и все равно, Артур, можешь почитать себя счастливцем, – отозвался Кэй. – Если бы меч скользнул в сторону на расстояние ладони, у Гвенвифар появилась бы причина для горя куда более весомая, а ты бы прославился по всей земле как король-кастрат… прямо как в древней легенде! Ты ведь помнишь эту байку… король ранен в бедро, силы его убывают, и хиреет и увядает земля – до тех пор, пока не явится юноша, способный возродить ее плодородие…
Гвенвифар так и передернулась.
— Отличная история, что и говорить: в самый раз для слуха раненого! – раздраженно бросил Артур, беспокойно ворочаясь: обжигающе-горячий компресс причинял невыносимую боль.

«Не к добру это». На Авалоне она научилась управлять Зрением и не давать захватить себя врасплох, когда меньше всего этого ждешь… А то вскорости она и впрямь сделается деревенской ведуньей, станет торговать амулетами да предсказывать будущим матерям, кто у них родится, мальчик или девочка, а девицам – новых возлюбленных, а все – от беспросветной скуки: уж больно ничтожна и мелочна жизнь среди женщин! Соскучившись в обществе сплетниц, она волей-неволей взялась за прялку, а за прялкой сама не заметила, как впала в транс… «В один прекрасный день я, чего доброго, паду так низко, что дам-таки Гвенвифар желанный амулет, чтобы она родила Артуру сына… бесплодие для королевы – тяжкое бремя, а ведь за эти два года признаки беременности проявились в ней только раз…»

— У нас здесь есть еще один музыкант, – промолвил он. – Не согласится ли леди Моргейна спеть для гостей?
«Откуда он только узнал, как исстрадалась я по своей арфе?» – подивилась про себя молодая женщина.
— Для меня, сэр, сыграть на твоей арфе – в удовольствие. Да только инструмента столь совершенного я вот уже много лет в руки не брала; но лишь кустарное его подобие при Лотовом дворе.
— Как, сестра моя станет петь, точно наемная музыкантша, для всех собравшихся? – недовольно промолвил Артур.
«Кевин явно оскорбился, что и неудивительно», – подумала про себя Моргейна. Задохнувшись от гнева, она поднялась со своего места со словами:
— То, до чего снизошел лучший арфист Авалона, я сочту для себя честью! Своею музыкой бард угождает богам, и никому другому!
Молодая женщина взяла арфу из его рук и уселась на скамью. Этот инструмент был заметно крупнее ее собственного, и в первое мгновение руки ее неловко нащупывали нужные струны, но вот она уловила гамму, и пальцы запорхали более уверенно. Моргейна заиграла одну из тех северных песен, что слышала при дворе Лота. Теперь она порадовалась, что пила вино: крепкий напиток прочистил ей горло, и голос ее, глубокий и нежный, вернулся к ней во всей своей полнозвучной силе, хотя вплоть до сего момента Моргейна о том и не подозревала. Этот голос – выразительное грудное контральто – ставили барды Авалона, и молодая женщина вновь испытала прилив гордости. «Пусть Гвенвифар красива, зато у меня – голос барда».

«Я бы охотно ее утешила, но как, если она не плачет?»
На Моргейне было старое платье самой Моргаузы: выгоревшее, истрепавшееся одеяние темно-синего цвета и гротескно длинное в придачу. Смотрелось оно ужасно; Моргаузу выводило из себя, что родственница даже не потрудилась взять иголку с ниткой и хоть как-нибудь подшить подол. Ишь, лодыжки-то как распухли, так и выпирают из башмаков; а все потому, что в это время года никакой иной еды, кроме соленой рыбы и жестких, безвкусных овощей, нет. Все в замке нуждались в свежей пище, да только в такую погоду взять ее неоткуда. Впрочем, может статься, мужчинам повезет на охоте и ей удастся заставить Моргейну поесть только что добытого мяса; сама выносившая четырех детей, Моргауза знала об истощении последних месяцев беременности отнюдь не понаслышке. Однажды, припомнила она, еще будучи брюхата Гавейном, она отправилась в маслодельню и поела там глины из запасов для отбеливания. Одна старая повитуха некогда рассказывала ей: если беременную женщину тянет на подобные странности, это значит, что на самом деле того требует дитя и должно накормить его тем, что ему мило. Может статься, завтра у горного ручья удастся собрать свежих трав: беременным женщинам они всегда в охотку, особенно затянувшейся зимой, как вот сейчас.

— Игрейна до того изменилась, что я бы ее и не узнала – и кто бы мог подумать, что она сделается такой святошей? Ни минуты не сомневаюсь, что она окончит свои дни кошмаром всей монашеской обители, и, хотя и с сокрушенным сердцем, признаю: я радуюсь, что я не из числа достойных сестер. Не создана я для монастыря.
Моргейна натянуто улыбнулась.
— Да уж, пожалуй, брак и материнство явно пошли тебе на пользу. Ты цветешь, точно пышный шиповник, тетя.
Моргауза томно улыбнулась.
— Мой муж добр ко мне, и мне по сердцу быть герцогиней, – промолвила она. – Лот – из северян, так что он не считает для себя зазорным советоваться с женщиной, как эти дурни-римляне. Надеюсь, Артура воспитание в римской семье не вовсе испортило – возможно, он и вырос могучим воином, но если он станет презирать Племена, править ему не суждено. Даже у Утера хватило мудрости это понять – недаром же он короновался на Драконьем острове.
— Артур – тоже, – отозвалась Моргейна. Ничего лучшего на ум ей не пришло.
— Верно. Что-то я такое слышала и думаю, он поступил мудро. Что до меня, я честолюбива, Лот спрашивает у меня совета, и в нашей земле – покой и благодать. Священники, правда, на меня страх как обозлились: я, дескать, забыла свое место, подобающее женщине; небось считают меня этакой злой колдуньей или ведьмой, потому что не сижу я смирно и кротко за прялкой и ткацким станком. Но Лот священников ни во что не ставит, хотя подданные его – в достаточной мере христиане… по чести говоря, большинству их дела нет до того, кто таков Бог этой земли – Непорочный ли Христос, или Богиня, или Увенчанный Рогами, или белый конь саксов, пока земля родит хлеб и животы у них набиты. Сдается мне, оно и к лучшему: земля, в которой правят священники, это земля тиранов, как земных, так и небесных. Утер за последние годы несколько склонился к тому, скажу я тебе. Дай Богиня, чтобы у Артура оказалось больше здравого смысла.

— Приемная матушка, дел ныне немало – священники жаждут побеседовать со мною о моей душе, а герцог Оркнейский и владыка Северного Уэльса желают, чтобы я их выслушал. Не отведешь ли ты мою сестрицу к нашей матери?
«К нашей матери, – подумала про себя Моргейна, – но ведь эта мать для обоих нас стала чужой». Девушка заглянула себе в душу – и не обнаружила там ни искры радости в преддверии этой встречи. Игрейна, не возражая, рассталась с обоими своими детьми: отослала от себя и дитя от первого, безрадостного, брака, и дитя любви от второго; что же это за женщина такая? Моргейна осознала, что ожесточает и сердце и разум, готовясь увидеть Игрейну впервые после разлуки. «Я даже лица ее не помню».