Mgły Avalonu

— Отошли его тайными путями, под покровом чар, как ты сам некогда приехал в Тинтагель, – посоветовала Вивиана. – Мне ты не доверяешь, но доверишься ли мерлину?
— Мерлину я доверил бы собственную жизнь, – отозвался Утер. – Хорошо, пусть мерлин возьмет мальчика. А Моргейна, значит, поедет на Авалон. – Король спрятал лицо в ладонях, точно изнывая под непосильным бременем. – Ты мудра, – проговорил он и поднял голову, во взгляде его читалась неприкрытая ненависть. – Проклятие, была б ты глупая, вздорная женщина, которую я мог бы презирать!
— Если твои священники не лгут, – невозмутимо отозвалась Вивиана, – я уже и без того проклята на веки веков, так что не трать слов даром.

— Но я не умею пользоваться Зрением.
— Я научу тебя, если хочешь, – промолвила Вивиана.
Девочка подняла взгляд: в напряженном лице ее читался страх.
— Утер запретил при своем дворе всякое колдовство и чародейство.
— Утер не господин мне, – медленно выговорила Вивиана, – а решать за другого, что правильно, а что – нет, никто не вправе. Однако ж… ты считаешь, в глазах Господа грешно попытаться узнать, не покушается ли кто-либо на жизнь твоего брата или это просто цепь несчастливых случайностей?
— Нет, думаю, зла в том нет, – неуверенно протянула Моргейна. Она умолкла, сглотнула и наконец закончила: – И еще я думаю, ты никогда не станешь учить меня тому, что дурно, тетя.
Сердце Вивианы сжалось от внезапной боли. Что она такое сделала, чтобы заслужить подобное доверие? Как ей отчаянно хотелось, чтобы эта хрупкая серьезная девочка приходилась ей родной дочерью, той дочерью, что она должна была подарить Священному острову, да так и не родила! Даже отважившись на позднюю беременность, которая едва не привела к ее смерти, она производила на свет только сыновей. Но вот и преемница, посланная ей Богиней: девочка приходится ей кровной родней, обладает Зрением и смотрит на нее с безграничным доверием. На мгновение Вивиана словно утратила дар речи.
«Готова ли я обойтись жестоко и с этой девочкой? Смогу ли я наставлять ее со всей беспощадностью, или любовь умерит во мне суровость, без которой невозможно выучить Верховную жрицу?
Могу ли я воспользоваться ее любовью ко мне, которую никоим образом не заслужила, чтобы привести девочку к ногам Богини?»

Вивиана отчасти ожидала, что застанет Утеров двор обезлюдевшим, обнаружит там лишь женщин, детей и тех, кто не способен сражаться, однако она издалека заприметила развевающееся драконье знамя: значит, король не в отлучке. Владычица поджала губы: друидов Священного острова Утер не особо жаловал и доверять им не доверял. Однако ж не кто иной, как она возвела на трон этого человека, внушавшего ей лишь неприязнь, поскольку лучшего вождя на острове не сыскалось бы, – и теперь ей придется как-то находить с ним общий язык. По крайней мере, Утер не настолько ревностный христианин, чтобы задаться целью искоренить все прочие религии. «Лучше пусть в королях числится нечестивец, нежели религиозный фанатик», – думала про себя она.

Неужто много веков назад, когда утраченные земли лишь недавно сгинули в бездне западного океана, они принесли в этот край тайны потерянной мудрости и вместе навлекли на себя кару за клятвопреступление? Кару? И тут, не зная почему, молодая женщина вспомнила, что само возрождение – сама жизнь человеческая – считается карой: жизнь в человеческом теле вместо бесконечного покоя. Губы Игрейны изогнулись в улыбке: «Так наказание или награда – жить в этом теле?» Ибо, подумав о том, как внезапно пробудилось ее тело в объятиях мужчины, который есть, или будет, или некогда был Утером Пендрагоном, Игрейна поняла то, чего не знала прежде: что бы ни утверждали жрецы, жизнь в этом теле – награда из наград, идет ли речь о рождении или возрождении.