Влюблённый пленник

Странно не то, что слова эти были изобретены в припадке безумия, а то, что они до сих пор живы в нашем языке, а не сметены мощным кораблекрушением. Придуманные в часы скитаний и одиночества, то есть, страха, они в нашей лексике что-то вроде килевой качки, которая заставляет нас раскачиваться из стороны в сторону и терять равновесие.

И опять, в очередной раз в истории восстаний женщины послужили приманкой.

Они стали героями, или мертвыми, что было еще лучше, потому что мученик это лучше, чем герой.

Читать между строк – искусство штиля, читать еще и между слов – искусство шторма.

Пылать, стенать, стать охапкой хвороста, пылающим факелом, почернеть, сгореть, медленно покрываться пылью, потом землей, семенами, зарастать мхом, оставить после себя лишь челюсть и зубы, стать, наконец, крошечным холмиком, который еще цветет, но уже ничего не укрывает.

На высокомерие сильных ответит жестокость слабых

Дворец Правосудия в Брюсселе, памятник Виктории и Альберту в Лондоне, "Атларь отечества" в Риме, Парижская Опера, которые считаются четырьмя жемчужинами архитектуры, на самом деле самые уродливые сооружения Европы.

Но была бы астрономия наукой столь же ничтожной и пустой, что и теология, если бы мореплаватели, в страхе перед большими глубинами и рифами, не рассказали о небесах и созвездиях?

Ты никогда не спрашивал себя, что думает о тебе твое отражение, когда ты поворачиваешься к зеркалу спиной?

Есть народы, которых ночью пожирают клопы, а днем мошки, и они готовы это терпеть, лишь бы жирели стада набожных монархов.

– Нужно помочь крестьянам жать хлеб. Подожди нас, выпей чаю.

Вернувшись, они сказали мне:
– Ну вот. Как объяснял Мао в своей «Маленькой красной книжице», интеллигенция должна помогать крестьянам в их трудах.

– Вы помогали им целых полчаса.

Я пишу это, потому что мне хочется, чтобы читатель, хотя бы на время чтения, помнил, что в Палестине разворачивалась сложная история, где слишком многие рвались к власти.

Мне кажется, я научился различать две формы власти: одна, американская, ради богатства и возможности его демонстрировать, против второй, власти советского варианта, власти в чистом виде, возможно, мистической, но горделивой, абсолютной власти, которая могла оказаться в руках особы злобной и хитрой.

Читатели гордятся героями, но рады их поражению.

Может быть, книга эта вышла из-под моего контроля, я не смог ни обуздать ее, ни смирить. В ней, в ее потоке слишком много беспорядочного и сумбурного, и когда открываются шлюзы, выпуская запертые воспоминания, вероятно, чувствуешь облегчение.

Два шага вперед, и я был убит, и там отчетливее, чем где бы то ни было, я услышал властный и повелительный призыв на краю бездны, готовой принять меня навеки охотнее, чем любая пучина, выкрикивающая мое имя.

Внутри ничего не было. И все же я встал и пошел срать в конец самолета, надеясь освободиться от солитера длиной в три тысячи лет.

Душ – это не так уж и буржуазно. Хотя и не слишком революционно, конечно. Он есть при любом футбольном стадионе. Вот ванна другое дело…

Традиции и склероз: это слова-синонимы?

Перед лицом смерти не без основания спрашиваешь себя, что такое вечность, надо ли верить в нее и в вечные ценности этого «основания». Можно ли сказать, умереть… ради чего? или, скорее, ради кого, если эти ценности не просто передадутся через смерть, а вызовут к жизни новый смысл существования?