Отзвук

Я смотрел в иллюминатор, дымившийся светлой пеленой и покоем. Небо нахально лгало: в нем не было ни искалеченной судьбы матери и отца, ни отзвука пронзившей меня боли, в нем вообще не было памяти. Но в нем не было и границ. Не желая высвечивать правду, оно спасалось туманом. Его не пересилишь, думал я, не перекричишь. В этом тумане увязнет всякий крик. Словно в оправдание небо что-то шептало о вечности, но и тут лгало — ведь что такое вечность и зачем она, если в ней сплошная боль… Я прикрыл глаза и слушал, как самолет упрямо продирался сквозь облака…

— Нельзя устраивать свое благополучие за счет несчастья других, — я слово в слово повторил выражение, которое мать твердила мне с детства. — Это есть губительный позици, — возразил Лотар. — Мир построен иначе. А природа? У всех зверей тоже так: сильный выживает, слабый погибает. Все века так было, так будет до конца свет. Кто слаб, должен уступать место сильным. Если это не будет, то исчезнет динамизм, все будут топтать на месте. Если я буду думать о других, кто будет думать обо мне? Я просто останусь в хвосте. Всегда были победители и побежденные. И каждый должен стремиться быть победителем. А побежденный должен уступить победителю все! — Лотар долго говорил в этом духе, убеждая меня и уговаривая отказаться от крайне ошибочного взгляда на людскую общность, завершив свою речь снисходительной фразой: — Ты не виноват. Виноват советски власть. Да, этот легко пройдет там, где я надолго застряну. Переступит и пройдет. И герр Ункер наверняка считает, что Лотар прав, что так и должны поступать деловые, хваткие люди. И можно было бы успокоиться на том, что они все такие. Но разве у нас мало дельцов типа Лотара? Разве они ради карьеры и выгоды не поступаются честью и совестью? Конечно, они не расписывают в блокноте четкий план своего продвижения по ступенькам, ведущим к власти, богатству, но они так же бессердечны, тоже здорово работают локтями. Многие из них долгие годы держались в тени, боясь обнажить свое нутро. Но вот открыли шлагбаум, и новое мышление хлынуло во всю мощь на наше общество, и с каждым днем их, этих предприимчивых лотаров, становится все больше.

Кому не хочется пожить в достатке и себе в удовольствие? А здесь все так устроено, что только трудись — не так, как мы у себя в стране, а по-настоящему вкалывай, — и все блага будут доступны тебе. Не стану же я кривить душой и отрицать, что много здесь такого, что нам, увы, недоступно. Глядя на улицы, жилища, автомобили, магазины, начинаешь чувствовать свою ущемленность. Сколько еще лет потребуется, даже с нашей перестройкой, чтобы достичь такого уровня жизни… А тут вот тебе уже сегодня предлагают, бери и пользуйся… Учителя и лекторы, помню, рассказывая о западном образе жизни, не забывали напомнить, что здесь властвует закон: все люди враги. Роман Олдингтона так и назван. Значит, надо быть очень осторожным, чтобы выжить в этом мире крокодилов… Я усмехнулся: кажется, я уже вхожу в роль. Конечно, придется приспосабливаться к новому образу жизни, менять привычки и даже мышление. Впрочем, последнее нам предлагается уже и дома. Объявлено: новое мышление. Интересно, как себе мыслят авторы новейших идей процесс изменения мышления? В одно прекрасное утро вчерашний хирург проснется брокером или менеджером, а бабуся, шепелявя, станет повторять вполголоса вместо молитвы в жисть не слыханные слова — инфляция, приватизация?.. Мне будет куда легче перевоплощаться. Здесь, по крайней мере, цели и задачи четко определены и предметы подражания — налицо. Добро, благородство, любовь, ненависть, зло, подлость, измена… Интересно, мучили когда-нибудь моего будущего тестя эти понятия, которые затеяли теперь отчаянную драку в моей несчастной голове? И сумею я когда-нибудь выбросить их оттуда, как ненужный хлам, чтобы моими мыслями всецело владели деньги?

— Возможно, вам покажется неинтересным то, что я скажу, но, боюсь, другая возможность представится мне не скоро, поэтому я все же прошу меня выслушать. Я был в вашей стране, воевал под Сталинградом. На всю жизнь запомнил этот ад, трескучие морозы. Я отморозил там пальцы на обеих ногах. Спасся чудом, — самолет, на котором меня эвакуировали, проскочил линию огня. С тех пор я ненавижу вашу страну и каждый день посылаю ей проклятия. Аслан Георгиевич сидел весь подобравшись, насупившись, сверля взглядом немца с кадыком: ни дать ни взять — барс перед броском… — Со времен Сталинграда у меня в груди все замерзло, — продолжал немец. — Но сегодня со мной что-то случилось. Смотрю на ваших ребят и девушек, слушаю вас и чувствую — внутри у меня начинает оттаивать… Возможно, я был дураком все эти годы, избегая всего советского, не желая даже встречаться с вами. Я поднимаю этот тост за то, чтоб мы почаще встречались и лучше узнали друг друга…

И опять, в который раз я подумал: как же мы, мужчины, плохо знаем женскую душу… Или суровый быт начисто лишил нас природной интуиции? Ей хотелось, чтобы этот день сохранился в памяти, как яркое событие, о котором можно было бы вспоминать, закрыв глаза. И совершенно не имело значения, что обстановка была, мягко говоря, не соответствующая, что тесен салон машины, который освещается тревожным прерывистым неоновым светом, придающим нашим лицам бледно-синеватый оттенок. Сейчас произойдет самое-самое важное событие в нашей жизни, и, сказав друг другу «да», мы соединим не только свои судьбы, но и своих родителей, родственников, будущие поколении. Два рода, две фамилии, до этого не связанные никакими узами, станут близкими, а на свете станет одной семьей больше… И, конечно, тысячу раз правы женщины, что ждут этой минуты, мечтают о ней. Это мы, мужчины, сухи, бесчувственны, для нас важен итог, а не сам процесс, и мы поскорее стремимся достичь определенного результата, забывая, что есть и другие минуты, когда нужно остановиться и задуматься, и принять единственно важное решение, чтобы потом не спотыкаться в жизни и не жалеть ни о чем. И минуты эти не менее упоительны, чем воплощение мечты, ведь рядом — любимая, и вы творите новую, теперь уже общую, судьбу…

Полчаса назад я изнывал от несправедливости устройства мира, усталость от гастролей усугубляла горечь. Мюнхен, погруженный в яркую иллюминацию неоновых светильников, казался муравейником, по которому сновали туда-сюда приземистые стальные чудовища с глазищами-фарами, ослепляя прохожих и проносясь мимо со зловещим шипением. Теперь я готов был обнять этот несправедливый мир, простить ему все. Лица людей стали добрыми, приветливыми. Носятся машины? Ну и пусть, они ничуть не мешают наслаждаться летним августовским вечером. И звездный шатер неба как нельзя кстати дополняет неоновый блеск площадей и улиц. Как можно в такой вечер спать?

Я хочу работать по-настоящему, беречь каждую рабочую минуту, лишь бы в конце концов и у нас было все: оборудование, приборы, дороги, автомобили, дома, товары — и все первоклассное, на мировом уровне, не хуже вашего. И этого не только я хочу. Этого все в стране хотят. Надоело завидовать вам, гоняться за импортом. Готовы вкалывать так, чтоб самому радостно было при виде того, что создано своими руками. Поэтому мы и за перестройку, чтоб и начальство встряхнуть, и себя. А если народ — за… Наивный, я тогда и не предполагал, что пройдет всего два года, и мои соотечественники ринутся в предпринимательство, будут всячески выискивать малейший шанс приобщиться к западному бизнесу. И их не станет смущать, что он порой балансирует на грани беззакония и не стыкуется с нравственными ценностями, впитанными нами с молоком матери. И даже наш товарищ по ансамблю, солист, рожденный для танца, внезапно поддастся общему поветрию и мелодии, выводимые осетинскими гармонью и свирелью, сменит, на зависть многим, на вкрадчивый шелест денежных купюр… Утомленный бытовыми неурядицами, беготней по магазинам в поисках ставших дефицитом мяса, хлеба, спичек и много еще чего, раздраженный неразберихой, когда неизвестно, кто за что отвечает и к кому обращаться с проблемами, порожденными перестройкой, и я теперь не могу однозначно сказать — предложи мне кто в это противоречивое и нервное время подобный выбор, устоял бы я перед соблазном или нет…

— Через неделю будем в Москве. — В Москве-матушке?! — старушка смешно всплеснула руками и пригорюнилась. — Я родом из Петербурга, — вздохнула она, точно вспоминая что-то далекое-далекое, почти забытое. — Княгиня я. — И, спохватившись, с испугом проговорила: — Может, вам это неприятно слышать… — Ну что вы, очень даже приятно, — успокоил ее Казбек. Старушка несколько воодушевилась: — Я, родненькие, одна из последних живых княгинь России. Вернувшись со стоянки, Эльза подошла ко мне, взяла под руку и тоже стала слушать княгиню. Старушка говорила немножко нараспев, словно сказку рассказывала, а не о своей горестной судьбе. Выезжая в семейном экипаже из дворца, в котором родилась и провела детство, девушка в белом, с пышной юбкой, платье, конечно, замечала и нищенок, и бедный люд, и подвыпившего мастерового, но ей и в голову не приходило, что у людей может быть беспросветная жизнь и острая нужда. И никаких надежд на будущее. И нищенка, и голодный мужик, смотревший вслед экипажу изумленными глазами, и мальчишка, разносчик газет, — все они казались призрачными существами, которых не гнетет их положение, — уж такими уродились, — и для которых привычны их заботы. Не ропщут же деревья, что они родились деревьями? Не жалуется же птица, что она птица? И летает она и поет свою вечную песню, наслаждаясь солнцем и упругим воздухом, легко взмахивая крыльями, возносящими ее над домами и деревьями. Маленькая княжна пребывала в грезах, не подозревая о той стороне реальной жизни, которое до времени было скрыто от нее, но с которой судьба уже уготовила ей встречу, и не одну. Рассказывая о своей жизни, она невольно поведала нам и о том, что в пору ее молодости старались свои мысли передавать в изысканной форме, чтобы доставить собеседнику удовольствие и построением фразы, и интонациями, оживить свой рассказ легким юмором и множеством тончайших нюансов… Когда ей исполнилось семнадцать лет, любящие папа и мама задумали показать своему чаду Кавказ. Как они и ожидали, он очаровал ее. Особенно пришлись ей по душе поездки на фаэтоне вдоль Терека. — Терека?! — в один голос воскликнули мы. — Да, есть такая река в Дарьяльском ущелье, — пояснила она. — На этой же реке расположен и город Владикавказ, где мы тогда гостили. — Владикавказ?! Но вы сказали, что не знаете такого города. Это Орджоникидзе. — Как?! Орджоникидзе — это Владикавказ? — глаза у старушки округлились. Но… почему? Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Так вы оттуда?! — она бросилась обнимать нас. — Тото, я смотрю, все чернобровые… Как я завидую вам. Я так любила этот чистый, будто воздушный городок, в объятиях гор. А фаэтоны! Едешь по узкому ущелью, так мелодично цокают копыта лошадей. Здоровенный горец взмахивает плеткой, ни разу не опуская ее на круп лошади. И так легко дышалось! Ветер приносил аромат альпийских лугов, и от него слегка кружилась голова. О, я ничего не придумываю, это действительно было так, хотя теперь, когда в городах задыхаются от гари, уже трудно поверить в это чудо. Старушка словно возвратилась в пору своей молодости, всем своим существом она почувствовала себя юной княжной, которая танцевала на балах, прогуливалась по весеннему, цветущему саду и вечерами у распахнутого настежь окна мечтала об увлекательных путешествиях.

Города как горы: с виду схожие, а присмотришься — совершенно разные, у каждого свое лицо, ну точно, как у людей. Флоренция — раскрасавица с низким декольте; Венеция — изящная дама с ослепительным ожерельем; Неаполь — подгулявший забияка, звонко, темпераментно возглашающий о своем существовании, Рим — гордец, знающий себе цену, с естественной непринужденностью демонстрирующий величие единственного в мире города, где эпохи буквально сплющены, соседствуя рядом; Франкфурт-на-Майне — дерзающий, верящий в свое будущее и старательно прокладывающий путь к нему, очень чистоплотный подросток. И если это так, то Мюнхен — солидный и представительный господин, сумевший сохранить дух и нравы прошлого и смело приобщившийся к веяниям двадцатого века. Столица Баварии удивительным образом вписала новейшую архитектуру в древние, бюргерские кварталы островерхих, компактно, в объятиях друг друга расположенных аккуратных домиков. Взметнувшиеся в голубизну небоскребы, необыкновенная ровность линий улиц и замысловатые узлы и повороты эстакад, где один стремительный поток транспорта нигде не пересекается с другим, дисциплинированность водителей и пешеходов, не переходящих дорогу на красный свет, хотя автомобилей и справа и слева не видно, чистота, я бы сказал, домашняя чистота и аккуратность — все это поражает с первых минут пребывания в Мюнхене.

Мы проезжали вдоль пшеничного поля, и автобус чуть не задевал колосья, потому что поле — ровное, обширное — начиналось уже от асфальта. Обочин, покрытых пыльными зарослями сорняков, не было — использовался каждый клочок земли. Казалось, все пространство до горизонта колосится. — Какое чистое и красивое поле! — восхищался я. — Вот так же твои предки любовались этими полями. А, может, и не поля здесь были. Но именно по этим землям они в пятом веке двигались на Запад. — Их сюда занесло вместе с гуннами? — сообразил я. — Браво! — похвалила она меня. — Так вот, аланы вместе с гуннами и другими варварами пошли на Рим, чтоб захватить его. Только маленькая часть алан оставалась на Кавказе, основная масса ушла. Но вот Рим, разрушенный и покоренный, у их ног. Что же теперь? И начались распри. Всем хотелось отхватить что получше: золото, землю… — Рабынь, — подсказал я. — Да, и женщин, — не замечая моей иронии, подтвердила она. — Знаешь, как описал алан Аммиан Марцеллин? «У них нет шалашей, питаются они мясом и молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрытиями из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям. Молодежь, с раннего детства сроднившись с верховой ездой, считает позором ходить пешком…» Кстати, — прервала Эльза цитату, — и ты, наверно, хороший наездник, да? — Конечно, — гордо заявил я. — У нас в колхозе была бурая кобыла, на ней возили воду на ферму. Я часто упрашивал возчика, и он разрешал мне брать в руки вожжи… — Вожжи… — насмешливо протянула она. — А Марцеллин говорит: «Аланские юноши — отличные воины, высоки ростом и красивы, волосы — белокурые». А ты у меня брюнет. Нет, видимо, и у алан были черноволосые, а, может, это уже кавказское приобретение? И еще у алан счастливым считается тот, кто испускал дух в сражении, а стариков или умерших от случайных болезней они преследовали жестокими насмешками, как выродков и трусов. У них не было ни храмов, ни святилищ, даже покрытых соломой хижин, они по варварскому обычаю втыкали в землю обнаженный меч и с благоговением поклонялись ему… Так утверждает Марцеллин. — Наш Коста тоже поклоняется мечу, — усмехнулся прислушавшийся к разговору Алан. — Благодаря танцу с кинжалами он объездил весь мир… — Да, но ваши предки, к сожалению, часто пускали меч в ход, — сказала Эльза. — Они и с гуннами рассорились. Я слушал ее больше из вежливости, потому что жадно глотал все книги и журналы, где что-либо говорилось о наших предках, и знал, что аланы, не желая больше быть под властью гуннов, решили идти своим путем. Да куда идти? В Причерноморье, где раньше обитали, не могли: на пути стояли гунны. Вот и пошли дальше, на Запад. Примерно по этим землям и двигались. Я представил себе, как это было. Кибитки, пыль, измученные длинной дорогой женщины, плачущие дети, больные… И повсюду сражения, битвы, стычки. Громили оказавшиеся на пути племена, жили два-три года на новом месте, потом то ли терпения не хватало, то ли тучи сгущались над головой, но срывались с места и опять — куда глаза глядят. А сейчас археологи идут по их следам и радуются каждой найденной могиле, тогда как ими был усеян весь их путь, и вряд ли думали наши предки, что громкий плач и причитания через века, через кровь аланскую передадутся потомкам и станут горькой традицией на осетинских похоронах. — А в начале шестого века, — вместе с попутчиками вандалами аланы перешли по льду через Рейн и осели тут в Галлии. Видимо, там им понравилось — свыше сорока лет жили. И сейчас между Парижем и Орлеаном есть много населенных пунктов, названия которым дали аланы. Один так и называется — Алан, другие — Аланцианус, Аллейнес, Ле Алаинс… И здесь много сражались. Они побеждали, их побеждали… И опять — в путь. Теперь уже вместе с вандалами и севами… — И куда? — как зачарованный, слушал Эльзу Казбек. — Увы, не на Кавказ, — покачала головой Эльза. — Завоевывать Испанию… В автобусе смолкла музыка. Теперь почти все слушали Эльзу. — И завоевали? — Да. И разделили ее между собой. Аланам достались провинции Лузитания и Картахен. Но следом за ними направились в Испанию и готы, вернее, вестготы. И началась отчаянная борьба. Кто победил бы, трудно сказать, но вмешался римский стратег Африканского побережья Бонифаций. Обидевшись на императора Валентиниана, он решил отомстить империи и пригласил вандалов и алан в Африку. Те перебрались через Гибралтарский пролив, завоевали земли, на которых нынче находятся Тунис и Алжир, и создали королевство вандалов и алан. Оно просуществовало до 533 года, когда пало под ударами византийцев… — И что дальше? — Дальше — все, — развела руками Эльза. — Как это все? — недоумевал Казбек. — Куда же девались аланы? — Многие хотели бы это знать, — ответила Эльза, от волнения искажая слова больше обычного. — Да исчез народ, испарился… — Она горестно покачала головой. — Увы, судьба всех алан, покинувших Причерноморье и Кавказ, одна: следы их остались только в названиях населенных пунктов, рек, могильниках, да еще, пожалуй, в нескольких десятках слов в языках обитавших рядом с ними народов. В Испании есть знаменитая Каталония, даже язык такой каталанский и расшифровывается как готт и аланский… В Северной Италии, Венгрии, Румынии, у нас в Германии, во Франции, Испании, Северной Африке от них остались лишь названия. Да еще, пожалуй, широко распространенное имя Алан, Ален… — И все?! В голосе Казбека прозвучало столько отчаяния и горечи, что окружившие Эльзу парни и девушки заулыбались. — И все… — пожала плечами Эльза. — Археологи ищут следы алан, по крупицам собирают сведения, но прошло ведь сколько веков! Аслан Георгиевич, который историю осетинского народа знал гораздо лучше нас, и даже Эльзы, произнес: — Как это ни горько сознавать, но такой конец закономерен. Народ, который искал счастья и благополучия с мечом в руках, надеясь только на оружие, не мог выжить… Рано или поздно, его ждала гибель.

Он вспомнил, какое ощущение близкой опасности и мрачного уныния возникло у него в далекие, но, кажется, и не такие уж далекие, годы войны. Он, молоденький солдат, в горах Кавказа. Армия рвалась к бакинской нефти. Но на пути встали горы. Крутые, устремленные в небо, они ледовыми вершинами угрюмо и грозно глядели на чужестранцев в зеленых шинелях и касках. Солдат Ункер каждой своей клеточкой чувствовал их враждебность и понял, может быть, раньше других, что ничего хорошего их, незваных гостей, здесь не ждет. «Завоевать Кавказ, захватить!» — взывали приказы. Но эти слова здесь, среди застывших каменных изваяний, рядом с которыми человек сам себе казался песчинкой, выглядели до смешного напыщенными. Стремясь выполнить приказ, дивизия пошла на штурм гор, но пули и снаряды смяли их, сбрасывали вместе с камнепадом в узкие ущелья целые роты. Ункеру казалось, что это не эхо отзывалось в утесах, а окутанные туманом горы насмехались над чужестранцами, их потугами вскарабкаться на перевал. А горцы? В этом осетинском ауле остались лишь старики, женщины и дети, но и они смотрели на пришельцев не со страхом, не с покорностью перед их силой, как это бывало в других странах. Внешне спокойный взгляд черных, карих, голубых глаз из-под густых вразлет, как крылья птиц, бровей таил в себе столько скрытой силы и непримиримости, что казалось, один неосторожный шаг, поступок, и ты будешь испепелен, уничтожен вмиг. Солдатам твердили: постарайтесь ладить с горцами. Они старались, но в ответ не получали ничего, кроме молчания. Выслушав солдата, старательно выговаривавшего русские слова, старик делал вид, что не понимает и, постукивая ноздреватой от извлеченных сучков палкой, неторопливо шел мимо. И на лице не было и тени страха, что в спину ему последует автоматная очередь, — то ли делали вид, что не боятся, то ли с презрением относились к такому повороту судьбы. Среди солдат ходили слухи, что кавказцы очень мстительны, смывают кровь кровью, убийцу стараются покарать даже ценой собственной жизни. То ли это сдерживало немцев, то ли степенность, достоинство стариков, но Ункер видел, что, хотя у многих руки так и чесались, — в этом ауле никто не посмел выстрелить в жителей.

Вот так же и ее мать восемь лет назад села за руль «Опеля», улыбнулась ему, заверила, что успеет возвратиться ко времени их визита к владельцу журнала, в котором систематически появлялись его статьи, и уехала, весело помахав рукой. А через два часа в кабинете герра Ункера зазвонил телефон, и он услышал равнодушный голос: «Звонят из дорожной полиции. Авария…» И опустел его двухэтажный коттедж. И широкая кровать, рассчитанная на двоих, стала стылой и ненавистной ему. Счастливец, не замечавший, — как это происходит с тысячами других, — своего счастья, он в один день стал несчастнейшим человеком…

— Знаешь, я здесь какую-то особую усталость почувствовал, что-то там, — Алан постучал себе в грудь, — что-то там внутри у меня посинело от злости, от обиды. Я уже счет потерял, в какой стране мы на гастролях, и везде — ты подумай! — везде я чувствую себя униженным. Нам аплодируют, нами восхищаются, нас обнимают, — значит, мы чего-то стоим, что-то умеем делать? А я не могу кружку пива заказать, билет на концерт приобрести. А те гроши, что заимеем, — голова кругом идет, как наиполезнейшим образом их потратить, хоть по одной тряпке родственникам привезти. Слушай, Олег, а ведь мы с тобой мужчины, муж-чины! Но разве можно себя чувствовать нормальным мужчиной, если ты так унижен, раздавлен, скован, словно обручем, вечной нехваткой денег, вечной необходимостью считать и пересчитывать свои жалкие гроши… — На лбу у Алана выступили капельки пота, как после изнурительного концерта. — Понимаю. Не понимаю. Да что толку? Может, эта перестройка что изменит. Алан усмехнулся: — Да уж меняет. Аж всю страну выворачивает наизнанку. И никто толком не понимает, что происходит и куда его ведут. Уж как у нас ругали хапуг, дельцов и спекулянтов, да что ругали — судили! Отец мой, бывало, предупреждал меня: обходи их, сынок, чтоб ненароком не заманили в свои сети. Им, говорит, тюрьмы не избежать. Всю жизнь вкалывающий у станка, разве он мог предположить, что они станут самыми почитаемыми людьми и называть их будут уважительно; бизнесмены… И никто уже не удивляется, что они облапошили и государство, и народ и что отдыхают на Канарских островах да на Швейцарских Альпах… Я это говорю не из зависти, поверь. Мне не жаль, пожалуйста, загорай на пляжах Савоны и Майорки, но заслужи это! Сделай что-нибудь полезное для людей, производи товар, повкалывай. Как бы не так. Деньги они любят иметь только легкие. Да и чего удивляться, если сам Горбачев дал им приволье. И стоило произносить столько речей, чтобы перевернуть все верх дном и повергнуть в хаос. И если раньше задумывались, как жить лучше, то теперь — как выжить… А помнишь, как поначалу мы все пришли в восторг: наконец-то и мы поживем. Гласность, демократия! Если б только народ знал, через какие жернова его пропустят, какую такую демократию ему уготовили… Разрешено все, что не запрещено законом, — помоему, так он сформулировал демократию? Я не политик, не министр, мое дело барабанить пальцами по доули, но и я понимаю: что-то тут не так. Разве закон может предусмотреть все виды преступлений? А здесь, за границей, я вообще уже ничего не понимаю. У них же демократия. Но попробуй не то чтобы что-то серьезное сотворить, а скажем, ну, сплюнь на тротуар, — ведь тут же возьмут за жабры. Выходит, демократия — это прежде всего соблюдение закона? Почему же у нас слово «демократия» понимается как вседозволенность, анархия? Мы что, все сплошь дураки? Нет, конечно. Просто кому-то очень нужно, чтоб именно так все понималось. В мутной воде… Я слушал Алана и думал о том, что даже здесь, далеко от родины, мы, как и миллионы наших сограждан там, дома, ищем мучительно ответ на жгучий вопрос; что с нами будет? Отчего в нашей стране любые начинания оборачиваются чем-то уродливым? И что это за адская машина, так подавляющая волю людей и заставляющая их терпеть любые издевательства? Где, где истоки всего этого?