Я смотрел в иллюминатор, дымившийся светлой пеленой и покоем. Небо нахально лгало: в нем не было ни искалеченной судьбы матери и отца, ни отзвука пронзившей меня боли, в нем вообще не было памяти. Но в нем не было и границ. Не желая высвечивать правду, оно спасалось туманом. Его не пересилишь, думал я, не перекричишь. В этом тумане увязнет всякий крик. Словно в оправдание небо что-то шептало о вечности, но и тут лгало — ведь что такое вечность и зачем она, если в ней сплошная боль… Я прикрыл глаза и слушал, как самолет упрямо продирался сквозь облака…