Сделай меня точно. Как репродуктивные технологии меняют мир

«Уникальный статус эмбриона позволяет примерять на него роли и объекта, и субъекта, — говорит Зиновьева, — как юридическое упражнение это интересно. Слава богу, Европейский суд признает за каждым государством право на самостоятельное регулирование этих вопросов. В России у эмбриона нет никаких прав и, я надеюсь, не будет. Есть мнения коллег, которые считают, что какие-то права должны быть ему предоставлены. Я же убеждена, что эмбрион — часть организма женщины. И пока плод не отделен от матери с точки зрения критериев живорожденности ВОЗ, которые полностью совпадают с критериями в приказе Минздрава РФ, — он тоже часть организма матери; и все его права поглощаются ее правами. Она может распорядиться им как считает нужным. У отца тоже нет юридического права на определение судьбы плода, несмотря на то что все религии считают иначе — но, к счастью, не законодательства. Субъектом права эмбрион не является и правами не обладает».

Есть печальные случаи. В 2015 году директор инвестиционной компании Стивен Финдли судился с бывшей женой Мими Ли. Перед лечением рака груди она заморозила пять эмбрионов. А когда вылечилась, муж решил развестись, поскольку встретил другую. Ли подала в суд, аргументируя иск последней возможностью стать генетической матерью. Финдли же ссылался на соглашение, подписанное при криоконсервации, — об уничтожении эмбрионов в случае развода. «Я не хочу детей вне брака, поскольку опасаюсь манипуляций со стороны матери», — прокомментировал он. Мими Ли проиграла: эмбрионы были уничтожены [3].

Ольга Зиновьева рассказывает о миссис Эванс из Великобритании, чье дело слушалось в 2004 году. Она лечилась от рака, ей посоветовали заморозить клетки, она жила с партнером, который убедил их оплодотворить; если яйцеклетки принадлежали только ей, то эмбрионы стали их общими. После ее лечения он обратился в клинику, требуя утилизировать эмбрионы.

Эванс обратилась в Европейский суд по правам человека. Дело слушалось дважды: коллегией ЕСПЧ и Большой Палатой Европейского суда. Все дела в этих судах рассматриваются исходя из конвенции о правах человека. Судьи пришли к выводу, что нарушение конвенции отсутствует и права Эванс не нарушены. Несмотря на невозможность иметь собственных генетических детей в будущем, предоставить ей это право — значит нарушить права мужчины. Верховный суд заявил, что, относясь с огромным сочувствием к заявительнице и ее жизненным обстоятельствам, не может поступить иначе, поскольку принудительное отцовство невозможно. Согласие партнеров — обязательное условие для того, чтобы эмбрион жил и развивался дальше. Если половина согласия отозвана — оно недействительно целиком.

«Мне было жаль судью, — вспоминает Зиновьева, — у него было выражение лица „Почему я?“. Практики не существует, дело уникальное. Суд вынес такое постановление: эмбрион — объект с особым правовым режимом. Он не является наследственным имуществом, поскольку не является ни вещью, ни вещным правом, ни обязанностью, ни задолженностью — ничем из того, что „входит в наследственную массу“. Зародыш человека не может быть ни объектом наследования, ни предметом купли-продажи, как не может и переходить по наследству. Эмбрионы нельзя поделить между разными наследниками в разных пропорциях».