Staub & Flammen

– Какие новости хотите услышать первыми: хорошие или плохие?
– Плохие, – ответил Эдип. – Хорошие обычно оказываются ложью.

– Я слушаю норвежскую музыку, чтобы почтить память матери, – величественно заявил Энко и наконец убрал звенящую связку ключей. – Она была родом из Норвегии.
– Неудивительно, что викинги вымерли, – ворчливо отозвался Ноа. – Нельзя слушать такое на постоянке и не повредить мозг.

Рядом с тобой моя боль утихает.

– Хочешь сказать, – начала я, скрестив руки на груди, – что твой способ, «может быть», подействует. А если нет, то плоть отделится от моих костей, потому что кислота прожжет меня насквозь?
Энко неопределенно кивнул.
– Сначала попробуем намазать какое-нибудь незаметное место…
– Незаметное?! Иными словами, ту часть тела, без которой можно будет обойтись?!

– Понюхай, – предложил он.
Я окинула его недоверчивым взглядом.
– Я ведь не останусь без носа?
– Не попробуем – не узнаем, верно?

– Может, нам удастся как-нибудь отвлечь Урана, – принялся размышлять Гермес.
– Отвлечь настолько, чтобы он не заметил, как мы срываем с него куски кожи?

– Что я пропустил? – поинтересовался он, возвращаясь на место.
– Мы собираемся пожертвовать одним из нас ради спасения мира, – сухо сообщил Ноа, набирая сообщение на телефоне. – Но, возможно, омфал очень проголодался, и пожертвовать придется всеми. В общем, скучать не приходится.

– Это нас не убьет? – сухо поинтересовалась Джемма.
– Разве что ваши вкусовые рецепторы, – невозмутимо отозвался Селки. – Но вы все равно должны все съесть. Скоро папа придет собирать комплименты. Думайте об этом как о плате за аренду комнаты.
– Ну я мог бы заплатить за аренду, – протянул Гермес, глядя на крем-брюле, который отдавал странным серо-голубым блеском. – Чековая книжка у меня с собой.

– Знаешь, твое нежелание заключать пари я принимаю как личную обиду.

– Ты просто ищешь предлог, чтобы побить людей.

Он усмехнулся:

– Ну кто-то же должен это делать.

Мы живем тайнами, из-за которых вынуждены лгать.

– Любовь дается нам на время, Ливия. Ее отнимут. Неважно, каким способом – судьбой, руками других, смертью.

– Ты будешь волноваться, если узнаешь обо всем, что произошло.
– Я могу отдыхать и волноваться одновременно.

– Господи, да сколько тебе лет? Двенадцать?
– По шкале от одного до десяти?
Я мысленно взмолилась всем древнегреческим богам о том, чтобы они даровали мне терпение.

– Какой же ты придурок! – заявила я, сложив руки на груди.
– Но красивый и невероятно привлекательный придурок, – сказал Энко. – К тому же говорят, что я офигенно целуюсь.

– Мне просто нравится… – он наклонился к моему уху, почти касаясь его губами, и прошептал: – Вести с тобой переговоры.
– Переговоры ведутся за столом, с ручкой и бумагой, а не голышом в темной раздевалке.

Когда умираешь, жизнь не проносится перед глазами, как фильм. Смерть больше похоже на скатывание с горки.

Попроситься из класса, чтобы гуглить новую одноклассницу, – есть в этом что-то очень нездоровое.

– Обзорная экскурсия по Парижу, да еще и с прекрасным музыкальным сопровождением. Чего еще можно желать?
– Молоток, – пробормотал Ноа.

Дети Геи были великанами с огромной силой. По сравнению с ними мы, олимпийцы, – просто безобидные пупсики.

– Должен быть план. У каждого круизного лайнера есть план по преодолению пандемии! Почему же у нас нет плана?
– Потому что это не грипп, – проворчал Селки. – А дурацкий конец света.