Цитаты из книги Vardo

От папы и от сестры нет никаких известий. Наверное, надо послать им письмо, вложить в него сушеный вереск, сорванный на мысе, может быть, даже отправить в подарок что-нибудь из своих незатейливых домотканых изделий, попросить Авессалома написать пару строк от ее имени… но она не торопится всем этим заняться. Они так долго не виделись, что ей почти хочется позабыть лица родных, позабыть, как сестра засыпала, свернувшись калачиком, у нее под боком – острые коленки Агнете так больно вонзались ей спину, что удивительно, как не оставляли синяков, – ей почти хочется позабыть, как им ежедневно меняли постель, как на обед подавали сыры и мясо, которое ей не приходилось собственноручно срезать с мертвой туши. Урса очень скучает по своей жизни в Бергене, которая теперь представляется невероятной и нереальной, как раньше ей представлялся невероятным пейзаж без деревьев.

— А что хотела Торил? – спрашивает Марен.
Прикусив кончик языка, Урса хмурится, глядя на ткацкий станок с таким видом, будто он ее предал.
— На собрании в среду она потеряла какое-то кружево. Она сказала, что хочет позаимствовать у меня то, которое мне дала Кирстен. Но мне показалось, она решила, что Кирстен его украла.
Марен замирает с челноком в руке.
— Она так сказала прямо при Авессаломе?
Урса кивает, по-прежнему глядя на ткацкую раму.
— Но вы не волнуйтесь, я сразу ее осадила. Мне очень неловко, что Авессалом повел себя с вами так грубо.
— Я не в обиде. – Ничего другого Марен и не ожидала. – Она рассказала ему о фигурках?
— Может быть, – говорит Урса. – Он был недоволен, когда узнал, что на собрании была Дийна. Я сказала Авессалому, что это обычные женские посиделки за рукоделием, и никакого вреда в этом нет. – Она кладет ткацкую раму на стол и вздыхает, то ли из-за своей неспособности справиться с этим хитрым приспособлением, то ли из-за Торил, которая всюду сует свой нос. – И еще я сказала, что Торил нельзя отрывать от изучения слова Божьего, которое она несет остальным, исполняя тем самым свой христианский долг. Было бы несправедливо, если бы она посвящала все свое время лишь мне одной. Зато без вас, – говорит она с хитрой, озорной улыбкой, – все остальные вполне обойдутся. И вы берете недорого. И, может быть, мы сумеем спасти вашу душу от вечных мук, на которые вас обрекает житье под одной крышей с лапландкой.
В устах Урсы это обидное слово звучит особенно грубо, но Марен так нравится все остальное из сказанного, что ей даже не хочется возмущаться.
— К тому же он согласился, что теперь вы должны приходить дважды в неделю. Чем чаще вы будете бывать у нас, вдали от дурного влияния, тем лучше. Вы согласны?

— Здесь поселится губернатор, Ханс Кёнинг. Он назначен приказом самого короля Кристиана, и нас ждут великие перемены. Так сказал пастор Куртсон. Великие перемены и новые, более строгие правила посещения церкви, – говорит Торил, пристально глядя на Дийну. – Губернатор намерен приструнить лапландцев и обратить нечестивцев к Богу.
Дийна ерзает на скамье, но выдерживает взгляд Торил.
— С такими помощниками, как Нильс Куртсон, у него ничего не получится, – говорит Кирстен. – Этот пастырь не доведет и теленка до пастбища.

Память о жертвах этих судилищ увековечена в мемориальной инсталляции, созданной Петером Цумтором и Луизой Буржуа и установленной на острове Вардё. Финнмаркские суды изучались и изучаются многими серьезными историками, в частности доктором Лив Хелен Виллумсен, автором книги «Суды над ведьмами в Финнмарке и северной Норвегии» (2010), оказавшей мне неоценимую помощь в поисках материалов для создания прочной исторической основы для моей книги. Это не документальный роман. Это вымышленная история, и даже не столько о судах над ведьмами, сколько об условиях, из-за которых такие суды стали возможны. Даже теперь, по прошествии четырех сотен лет, многое остается вполне узнаваемым. Это история о людях, о том, как они жили и умирали и как оставались людьми.
Киран Миллвуд Харгрейв

Коренное население севера, для которого заклинание ветров и общение с дýхами было вполне повседневным и широко распространенным занятием, по большей части противилось церковной реформе, и король Кристиан издал целый ряд еще более суровых законов, насаждение которых привело к одобряемому государством преследованию неугодных и к повсеместным кровавым расправам. Король стремился к созданию единого общества в соответствии с собственным мировоззрением, предписанным его церковью.
За примером он обратился к Шотландии. Как раз в это время шотландский король Яков VI опубликовал свою «Демонологию», трактат о волшбе, в котором подробно расписывал, как «распознать, изловить и умертвить ведьму». В результате по всей стране прокатилась волна судов над ведьмами и колдунами, приобретая масштабы массовой истерии. В 1618 году король Кристиан издал Закон против колдовства и волшбы, составленный по образцу законодательных актов короля Якова.
Король Кристиан водил тесную дружбу с высокопоставленным шотландцем Джоном Каннингемом, который несколько лет прослужил в датском флоте и прогнал пиратов с острова Шпицберген. Когда Кристиан вознамерился подчинить себе Финнмарк, губернатором этой провинции он назначил капитана Каннингема.

24 декабря 1617 года у побережья острова Вардё, крайней северо-восточной точки Норвегии, случился внезапный шторм: налетел так стремительно, «словно по волшебству». В считаные минуты погибли сорок рыбаков. Для такой отдаленной, малонаселенной северной деревни это была настоящая катастрофа.
В то время в стране, тогда Датско-Норвежской унии, происходили великие перемены. Король Кристиан IV был одержим неодолимым желанием прославить себя в веках. Мелкие, хоть и победные приграничные войны не удовлетворили его амбиций, и он обратил все монаршее внимание на внутренние дела. Строгий лютеранин, он вознамерился укрепить позиции церкви в своем королевстве и уничтожить «богопротивное» саамское влияние на Крайнем Севере, особенно в Финнмарке, дикой и в основном неуправляемой области.

— Мама, ты правда думаешь, что я ведьма? – Марен чувствует странное леденящее спокойствие. – Ты думаешь, это я утопила Эрика, и папу, и всех остальных?
Мама воет с таким отчаянием, что даже у Марен сжимается сердце.
— Нет! Мы не знали. Мы не ведали, что творим. – Мама закрывает лицо руками. – Как она горела, Марен. Как таяла ее плоть. И этот запах… О боже. – Она обнимает себя за плечи и начинает раскачиваться взад-вперед. – Господи, помилуй нас грешных. Если бы мы знали… А теперь колесо завертелось, и его уже не остановишь.

Их подводят к столбу. Фру Олафсдоттер вся обмякшая, квелая, как тряпичная кукла. Пока один стражник привязывает ее за талию к столбу, второму приходится ее держать. Как только ее отпускают, она повисает на веревках, согнувшись чуть ли не пополам. Но Кирстен стоит прямо, держит плечи расправленными. Не прячет взгляд, смотрит в упор на беснующуюся толпу. Сейчас она снова похожа на себя прежнюю, гордую и непокорную Кирстен, которой никто не указ. Урса глядит на нее, и слезы встают комом в горле.
Ногти Марен впиваются ей в руку. Урса кусает губу и прокусывает до крови. Кирстен их видит, и хотя они не кивают друг другу, напряженный взгляд Кирстен немного смягчается, и она поднимает глаза к небу.
— Мы правильно сделали, что пришли, – шепчет Марен, обращаясь не столько к Урсе, сколько к самой себе. – Мы правильно сделали, что пришли.

— Эдне мне все рассказала. Они говорят, она вызвала шторм, – произносит Марен мертвым, бесцветным голосом. – И она созналась.
— Ее пытали, окунали в ледяную воду, – возражает Урса. – Она созналась бы в чем угодно.
— Но только не в этом. – Марен качает головой. – В чем угодно, но только не в этом. Ты не видела, Урса… Шторм налетел так внезапно, словно чья-то гигантская рука подняла волны и опрокинула лодки. – Она закрывает глаза. – Она никогда не созналась бы, будь это ложью.
Урса не разубеждает ее, не говорит о сплошных синяках на руках Кирстен.
— И все остальное… все правда. Она носила мужскую одежду, и это она предложила нам выйти в море, – говорит Марен. – Она единственная из всех нас никак не выказывала своего горя. Может, и вовсе не горевала.
— Ты же не веришь, что она ведьма, – хмурится Урса. – Ты не настолько глупа.
— Ты не видела, как это было. Шторм налетел, словно из ниоткуда. И рыба и вправду ловилась легко.
— Но у вас были сети?
Марен кивает, и Урса бьет кулаком по столу.
— Вот видишь? Они солгали. И Эдне, и Торил, они все солгали. И никто ее не защитил.
— Ты упрекаешь меня, что я не стала ее защищать? – Марен говорит очень тихо, но в ее голосе столько льда, что Урса невольно отшатывается.
— Я не это имела в виду…
— Ты сама мне сказала, что не надо с ним говорить. Ты сказала, что поговоришь с ним сама, и видишь, что получилось.
— Марен… – Урса не знает, что еще можно сказать. Она чувствует себя совершенно опустошенной.
— Я бы хотела остаться одна, если вы не возражаете, госпожа Корнет.
— Марен, что с тобой? – Урсе хочется хорошенько ее встряхнуть, но она не может заставить себя к ней прикоснуться.
— Если ты не уйдешь, уйду я. – Марен пытается встать.
— Нет, – говорит Урса. – Я уйду.
В дверях она медлит.
— Я пойду на сожжение. Послезавтра. – Она приняла это решение, как только услышала приговор, хотя ей не хотелось идти на казнь. – Будет трудно, но надо, чтобы она видела в этой жуткой толпе хоть одно дружеское лицо. Надеюсь, ты пойдешь со мной, Марен.
Ее подруга сидит, точно каменное изваяние.
— «Никто», – говорит Урса, наконец-то сообразив. – Ей кричали, чтобы она назвала имена сообщниц. Тех, кто ей помогал. И она сказала: «Никто». Она никого не хотела губить. Она хорошая женщина, и она тебя любит.
Марен смотрит на свои руки, сцепленные в замок.