Цитаты из книги Дева в саду

Что бы ни говорили утешители, боль ожесточает, а предельная боль ожесточает предельно. Страдание не облагораживает, но может порой придать страдальцу оцепенелую осанку достоинства.

Стефани вообще не любила судить и осуждать: пьесу она восприняла с тем же ровным, зорким вниманием, какое дарила в детстве вещицам, исчезавшим под платком во время игры, позже стихам и теперь, наконец, Дэниелу.

К тому же, подумала она, если она с уважением отнесется к его принципам, то они, как часто бывает, вскоре ему же покажутся глупой помехой. Если пособлюдать принцип день-другой, мудро сказала себе Фредерика, возникнет чувство выполненного долга, а с ним надежда как-нибудь принцип обойти.

В романе редактор вырезал бы наш диалог и сказал бы, что так не бывает. В романе может быть секс, но не Расинов размер, как бы глубоко он тебя не волновал. Эзра Паунд сказал, что поэзия — это одухотворенная математика. Просто в ней уравнения не для треугольников и сфер, а для человеческих чувств.

Вот он, вот он во всей своей грозной силе «непобедимый голос». Хотя нет, не это главное. Главное — то, как редко приносим мы мысль в дар другому.

Это прозвучало так естественно, ведь весь рассказ Фредерики был даром любви. И Александр принял его.

Тепло нагой, вспыхнувшей, отчаянной Дженни таяло у него на руках и груди, а он слушал, как рыжая девчонка, некогда шумно напиравшая на него то с цветистыми гиперболами в стиле Лоуренса, то с грубоватыми шуточками, теперь вдруг ясно и логично, с длинными цитатами, все складней и спокойней толкует ему структуру александрийского стиха, сперва в одной его ипостаси, потом в другой, третьей, от «Митридата» до «Аталии», от едкой иронии «Британика» до кровокипящих страстей «Федры».

Женщина с раздраженным, не желающим уснуть ребенком — марионетка, которую дергают за ниточки тишайшие звуки: шорохи, постукиванья, скрипы... Над ней властен даже ритм дыхания и напряженное молчание невидимого, неспящего, чутко слушающего существа.

Вошли в дом. Дэниел смотрел на нее так, словно вся она преобразилась. И может, потому, что она и впрямь чувствовала себя преображенной, ей это показалось ужасно смешным. Она засмеялась. Дэниел захохотал в ответ. И все же, подумала она, что-то кончилось. Жизнь изменилась, и мы изменились, только пока не осознали этого.

Но они смеялись, смеялись и никак не могли перестать.

Подобно многим интеллектуалам, Стефани дивилась и радовалась, по наитию сделав что-то верно.

Я сейчас наблюдаю дивное зрелище: множество людей, занятых тем, что я называю Искусством, а не тем, что они называют жизнью.

Его наполнила радость огромная и простая.

Это же замкнутый круг: если ты не согласен с какой-то мыслью, значит ты ее в себе подавляешь, что служит только новым доказательством их правоты. Для тех, кто им верит, разумеется. Такова уж суть веры. Поэтому я лично стараюсь от любых вер держаться подальше. И коли уж вы желаете знать, я вижу опасность не в мифических женщинах, а в этом вот маленьком, сереньком экранчике. Да-да. Скоро он заменит и чтение, и беседу, и общие развлечения, и творчество. И вообще жизнь.

Он потом остынет, — нарочито бодро заверила Фредерика. — С ним всегда так.

— Остынет, и получится, что я все эти гадости выслушала зря. Я же еще должна буду притворяться, что ничего не произошло. Он всегда так делает, всегда. В итоге получается, что он ничего такого в виду не имел, зато мы все злопамятные и нехорошие. Он свои гадости отменяет, а ты виновата, что не можешь сразу все забыть и начать плясать.

Стефани была настолько уверена, что Новый Завет искажает историческую правду, что органически не испытывала к нему никакого интереса.

К Симмонсу его влекли пока что не теории, а его уверенная повадка, его твидовая нормальность.

Я запрещаю о себе молиться. Я не верю в твоего Бога. Я ни к чему этому не причастна.

Я просто тебя хочу — навсегда. Лучше жениться, чем вот так гореть. Это гнусная трата времени, тут уж поверь мне. И я хотел на тебе жениться, но вижу, конечно, что ничего не выйдет. Но не уходи с мыслью, что я тебя не знаю. Я тебя хочу, потому что знаю, какой ты была бы со мной.

— Все хотят.

— Чего?

— На мне жениться. Даже жутко как-то. В Кембридже сватались все подряд, даже те, кого я и видела-то два раза, а то раз. Официант в гостинице, когда мы отдыхать ездили. Один папин шахтер. Конторщик в банке. Наверное — и это никогда не секс, только женитьба, — наверное, я кажусь удобной. И твои чувства никакого отношения ко мне лично не имеют. У меня просто лицо, как выбирают для рекламы холодильников, — архетипическая жена. Это почти унизительно.