Цитаты из книги Verbrechen und Strafe

- Да ведь я Божьего промысла знать не могу... И к чему вы спрашиваете, чего нельзя спрашивать? К чему такие пустые вопросы? Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут судьёй поставил: кому жить, кому не жить?

Враньё есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами. Соврёшь - до правды дойдёшь! Потому я и человек, что вру. Ни до одной правды не добирались, не соврав наперёд раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем!

... враньё всегда простить можно; враньё дело милое, потому что к правде ведёт.

Страданье, великая вещь, в страдании есть идея.

Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли, завывавший под окном и качавший деревья, вызвали в нем какую-то упорную фантастическую наклонность и желание, - но ему все стали представляться цветы.

Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили? Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу... эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, - прибавил он вдруг, рассмеявшись, как помешанный.

Любопытно, а чего бояться люди больше всего? Нового шага, нового собственного слова они боятся больше всего

Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними... Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятное с обеих сторон... Разумихин побледнел как мертвец. - Понимаешь теперь?

Спасибо правительствующему сенату! (Порфирий Петрович)

Бедность не порок, это истина, <…> нищета — порок-с

на бумаге-то они и Наполеона разбили и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей армией,

И неужели ты думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову? Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило!

Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно и невыносимо было смотреть. Но под конец многое стало удивлять его, и он, как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал. Вообще же и наиболее стала удивлять его та страшная, та непроходимая пропасть, которая лежала между ним и всем этим людом.

– Слушай, Разумихин, – начал тихо и, по-видимому, совершенно спокойно Раскольников, – неужель ты не видишь, что я не хочу твоих благодеяний? И что за охота благодетельствовать тем, которые… плюют на это? Тем, наконец, которым это серьезно тяжело выносить? Ну для чего ты отыскал меня в начале болезни? Я, может быть, очень был бы рад умереть?

« Бедность не порок, это истина. ... Но нищета, милостивый государь, нищета — порок-с.

я ведь ничьим мнением особо не интересуюсь, а потому отчего же и не побывать пошляком, когда это платье в нашем климате так удобно носить и... и особенно если к тому и натуральную склонность имеешь.

с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий для себя смысл в этом, казалось бы, самом обыкновенном поступке.

Мелочи, мелочи главное!.. вот эти-то мелочи и губят всегда и все

В вине правда. (Разумихин)

Никогда, никогда она не ощущала ничего подобного. Целый новый мир неведомо и смутно сошёл в её душу