Цитаты из книги La Ligne verte

Он все еще «был хорошим», хотя состояние, которое он называл хорошим, врачи в Брейр-Ридж диагностировали бы как кататонию.

Может, нам пора, ты понимаешь, кое-чем заняться. Если у тебя есть время и желание.
Второго хватало с лихвой, первого оставалось на пределе, поэтому я взял жену за руку, повел в спальню и раздел, пока она гладила одну часть моего тела, которая раздувалась, но больше не болела.

— Святой Боже, да у него припадок, — прошептал Перси.
— Конечно, а моя сестра — вавилонская блудница, — усмехнулся Зверюга. — По субботам она танцует канкан для Моисея.

— Господи, нам попался знаток истории! — Зверюга вытолкнул Уэртона из камеры. — Лучше б тебе знать, как следует вести себя в нашем обществе.

Возможно, я действительно ходил по-другому. В паху у меня царили мир и покой, удивительное, знаете ли, чувство, прямо-таки экстаз. Тот, кто хоть раз мучился от невыносимой боли, а потом избавился от нее, поймет, что я имею в виду.

На мгновение я подумал, а не предложить ли ей лечь в одну постель, но увидел ноющую боль в ее глазах и отказался от этой мысли. Потому что она могла бы согласиться, и согласиться только ради меня. А в этом хорошего мало.

— Я не хочу, чтобы кого-то еще из заключенных ждала такая же встреча.
— Мой папаша, бывало, говорил, что Бог троицу любит.
— Что ж, надеюсь, в этом вопросе твой папаша был профаном, — ответил Зверюга, но, как показало время, папаша отвечал за свои слова.

— Вам меня не испугать, знаете ли, — огрызнулся Перси и бросил на меня быстрый взгляд. — Не боюсь я вас. Ни одного, ни другого.
Но мы видели, что он боится. Страх ясно читался в его глазах, отчего Перси только становился опаснее. Потому что такие, как Перси, и сами не знали, что они сделают через минуту или через час.

Гарри наиболее близко подошел к истине, сказав, что другим говорить об этом нет нужды. Не потому, что они не поверят, просто им все это без разницы.

— Будем оптимистами, — возразил Билл. Он всегда предлагал бодро смотреть на жизнь. И каждый раз, когда он упоминал про оптимизм, мне очень хотелось двинуть ему в челюсть. — Хитрый мышонок спасся.

Я отправлял на смерть людей вроде бы с бессмертной душой, которые выглядели куда как более тупыми в сравнении с этой мышью.

Но Великая депрессия продолжалась, поэтому я предпочитал держать эти мысли при себе. По этой же причине мне не следовало цепляться к Перси, но иной раз очень трудно удержать рот на замке.

Шесть лет она сносила побои мужа, а вот измены не пожелала терпеть и дня.

Черная, как туз пик, и прекрасная, как грех, совершить который у тебя никогда не хватит духу.

Если человек раскаивается в своих грехах, он может вернуться в то время, которое было самым счастливым для него. Может, это и есть рай?

В любом возрасте одиноче-ство и испуг не в радость, но особенно они ужасны в старо-сти.

Ничего плохого со мной не будет, наверное, думал Перси, они не убийцы... а потом вспоминал о Старой Замыкалке, и до него доходило, что в определенном смысле мы самые настоящие убийцы. Я лично отправил на тот свет семьдесят семь человек, больше, чем любой из тех, на чьей груди я закреплял ремень, больше, чем сержант Йорк, герой первой мировой войны.

«Я устал от того, что постоянно куда-то иду, одинокий, всеми покинутый.  <…> Я устал от людей, которые так ненавидят друг друга. Их мысли режут меня, как осколки стекла. <…>».

«В ту ночь, когда настал черёд Джона Коффи пройти Зеленую милю, не гремел гром, не бушевала гроза. Ночь выдалась холодной, и свет миллионов звёзд падал на пустынные поля с торчащими кое-где стеблями кукурузы.»