Цитаты из книги La Ligne verte

Дом для престарелых. Здешние обитатели считают меня замкнутым, потому что я почти не хожу днем смотреть телевизор, хотя это не из-за людей, а из-за программ, которые мне не нравятся.

Старый Тут понял, что лучше дальше не спорить. Он находился здесь давно и хорошо знал, когда можно позволить подставить лицо ветру, а когда лучше согнуться перед ураганом.

Довольно забавно, как маленькая деталь способна все изменить.

Жизнь на Зеленой Миле по-своему напоминала жизнь в звуконепроницаемой комнате. Время от времени доносились приглушенные звуки, бывшие взрывами на поверхности, но ничего больше.

(...) Вилли Пароход, Мистер Джинглз, мышь на Миле. Пока я не начал писать, я не осознавал, насколько важен этот мышонок (да, именно он).

Все было кончено. Мы в очередной раз успешно справились с разрушением того, что не можем создать. Кое-кто из зрителей снова начал тихо разговаривать, но большинство людей сидели, опустив голову и глядя в пол, словно окаменев. Или словно им было стыдно.

Я крепче сжал его локоть и постучал по плечу пальцем. «Спокойно, Вождь, – сказал я уголком рта, не разжимая губ. – Все, что большинство запомнит о тебе, – это как ты ушел, поэтому покажи им, как Ваишта умирает».

(...), и если вообще можно сказать «хорошая казнь» (в чем я очень сомневаюсь), то казнь Арлена Биттербака, старейшины совета ирокезов Ваишта, была именно такой.

– Будь я проклят, – проговорил Харри, – один из свидетелей явился на день раньше. На пороге, аккуратно обвив хвостиком лапки и глядя круглыми блестящими глазами-бусинками, сидела мышь.

Вы скажете, такое невозможно: охранник умирает со смеху, сопровождая приговоренного на электрический стул, но, когда люди в стрессовом состоянии, возможно все что угодно. А о таком люди будут вспоминать лет двадцать.

Мы снова были в зоне убийства, и казалось, что здесь даже пахнет смертью.

В начале коридора мы повернули направо, прочь от жизни в прогулочном дворике, навстречу смерти – в помещении склада.

Даже Брут радовался выходкам старика Тута. А я нет. Мне казалось, что он своего рода старый и потертый вариант Перси Уэтмора, человека слишком брезгливого, чтобы самому жарить мясо, но в то же время обожающего запах жареного.

Где твой брат, сказал Господь Каину, его кровь вопиет мне из земли, и я сомневаюсь, чтобы эти слова удивили именно это заблудшее дитя. Готов спорить, что он слышит, как кровь Авеля взывает к нему из земли на каждом шагу.

– Лучше, если ты станешь относиться к этому месту, как к реанимационной палате. Самое лучшее здесь – тишина... -(Дин).

– Наша работа разговаривать, а не кричать. Если человек кричит на заключенных, значит он потерял самообладание. -(Дин).

Устраивать кому-то неприят-ности – это нормально. Но вот попадать в них – увольте.

«Можно завести лошадь в воду, но нельзя заставить ее пить». «Можно нарядить, но нельзя с ним выйти».

И я больше не могу. Я не хочу здесь работать. Мне кажется, что если я увижу еще хоть одного человека на этом стуле, то умру. В понедельник я хочу попросить, чтобы меня перевели в колонию для малолетних. Если удастся перейти до появления следу-ющего узника, отлично. -(Брут).

Я вдруг начал осознавать то, что почувствовал в сердце после того, как Джон Коффи прошел по Зеленой Миле: я уже не могу здесь работать. Плевать, Депрессия или что там еще, я больше не могу смотреть, как люди идут через мой кабинет навстречу смерти.