Стрілець

- А ты веришь в загробную жизнь? – спросил стрелок, пока Браун клал ему на тарелку три дымящихся кукурузных початка.
Браун кивнул.

• Сдается мне, это она и есть.

Ветер стонал. Капризные его порывы то и дело подхватывали дурманящий дым и, кружась, овевали стрелка. И временами клубы дыма прикасались к нему. Они творили сны подобно тому, как едва уловимое раздражение творит жемчужину в раковине устрицы. Иной раз стрелок стонал вместе с ветром. Но звезды оставались, безучастны к стонам стрелка, как безучастны они были к войнам, распятию, воскресению из мертвых.

Но, в конце-концов, кого-то всегда приходится вешать, такова природа. Люди не могут без этого. Раньше или позже, если нет предателя, люди его придумывают.

Стрелок терпеливо смотрел в сторону юга, туда, где высились горы, не надеясь и не рассчитывая увидеть тоненькую струйку
дыма другого костра. Он смотрел, потому что таковы были его правила...

Мы с тобой вместе – великая магия. Ты и я. И когда ты пытаешься пристрелить меня, ты стреляешь в себя, вот почему ты никогда меня не убьешь...

Гордость - эта незримая кость, не дающая шее согнутся

А почему нельзя кинуть палку и сразу заснуть?

Этого следовало ожидать. Ну да ладно.

Спорить с влюблёнными - все равно что пытаться вычерпают море ложкой.

-Ты веруешь в вечную любовь Иисуса?
Он разрыдался.
-Палку мне в задницу, если не верю...

-Это их возбуждает. Он умер. Они - ещё нет.

Вот странно: человек вырастает и забывает про детство с его ритуалами и ребяческими заклинаниями - много теряет по дороге; но кое-что всё-таки остаётся, накрепко застревает в мозгах, вцепляется в тебя мёртвой хваткой, и ты несёшь этот груз всю жизнь, и с каждым годом он всё тяжелее и тяжелее.

Печальные времена наступили в мире. Все распадается на части. И нет больше на свете скрепляющего центра, который удержал бы мир от распада.

Если предателей называют героями («Или героев — предателями», — мрачно подумал Роланд), значит, пришли тёмные времена.

— Я еще знаю про Одиссея, — неуверенно вымолвил Джейк. — Он тоже из Библии?

Они всегда были близки - настолько, насколько вообще позволяли сблизиться острые грани их очень несхожих характеров.

Дождь в Испании идет,
Скоро все водой зальет,
Только ты ему позволь.
Радость есть, но есть и боль.
Ну а дождик знай идет —
Скоро все водой зальет.

Время — это полотно,
Ну а жизнь — на нем пятно.
Мир, дурашливый и важный,
Все изменится однажды.
Мир прекрасный, мир постылый,
Все останется, как было.
Хоть ты умник, хоть балбес —
Дождь в Испаньи льет с небес.

Жаждем мы любви полета —
А находим цепи гнета.
Самолет под дождь попал —
На Испанию упал.»

....даже когда тебе двадцать два, ты ещё можешь позволить себе подождать. Когда тебе двадцать два, время ещё на твоей стороне, хотя злой патрульный уже ошивается по соседству и расспрашивается о тебе.

Если действительно Бог печется обо всем и совершает божественное правосудие, станет ли Он выделять один комариный рой среди многих тысяч других? Различает ли глаз Его воробья, если воробушек этот меньше атома водорода, который одиноко блуждает в глубинах космоса? А если Он абсолютно все видит, тогда что же это должен быть за Бог?! Какова Его божественная природа? Где он обитает? Как вообще можно жить за пределами бесконечности?

Так оно и кончается, подумал он. Всякий раз вот так. И странствия с походами, и дороги, бесконечно уводящие вдаль — все обрывается на одном и том же месте: лобном.
Кроме, может быть, дороги к Башне.