Беспокойные

Что «лучше» и «больше» основывались на их представлениях об успехе, их планах. Мама, китайский язык, Бронкс, Деминь – этого всегда было мало. Он передернулся и на короткий ужасный миг увидел себя тем, кем – как он осознал теперь – видели его они: человеком, которого надо спасать.

Приехал автобус. Конечно, все пассажиры были китайцами. Прошли недели, прежде чем он перестал удивляться, что все вокруг, включая людей по телевизору, включая самых красивых девушек, – поголовно китайцы.

Это был город – темная лошадка, амбициозный, жадный и неразборчивый, такой стихийный, что в одну ночь мог рухнуть и перестроиться уже на следующее утро.

Если верить часам на стене, было десять тридцать утра. В Нью-Йорке – девять тридцать вчерашней ночи. Нью-Йорк, как и вся Америка, находился в прошлом.

Прошли месяцы с тех пор, как мы занимались сексом, но вместо фрустрации я ничего не чувствовала и ничего не хотела – будто переросла это желание.

Или это были фантазии юной девочки? Я выходила с завода с Цин и Сюань. Я стояла в Атлантическом океане и решила родить. Может, важнее было не объезжать новые места, а пытаться остаться на одном.

Что отличает свинью от человека? В постели он называл мои части и отрубы, обводил пальцами мою мясную схему – окорок, оковалок, ребра, кострец; кожа на животе, – пока я не корчилась от его прикосновений. «Хватит!»

Он работал с мертвечиной. Разделывал ребра, пока свиньи превращались из целых животных в разные части: брюхо, плечи, кишки – из свиньи в свинину. Сапоги в запекшейся крови, перчатки, скользкие от потрохов, – Леон резал шматы мяса, отделял кости от мышц. На бойне свиней, висящих на гигантских крюках, били электрическим током, перерезали шеи, отчищали дочиста. Разборочный цех.

Дэниэл завидовал людям, которые могли принимать свое происхождение за должное, которые могли сознательно решить, что они ненавидят своих родителей.

Беспокоясь, что его примут за какого-нибудь маньяка, Дэниэл достал телефон и притворился, что кому-то пишет.

– Не скажу, что нам будет легко, – сказал Питер. – Но детям любой расы – белым, черным, фиолетовым, зеленым – трудно найти свое место. А также толстым и тем, у чьих родителей мало денег.

В городе стоял очередной августовский день, как в парилке, когда хочется умереть, но здесь, в тени, было прохладно.

Он не желал, чтобы мама умирала, никогда-никогда, но это в каком-то извращенном смысле казалось лучше того, что она ушла от него, не попрощавшись.

- Хватит тебе тереть. Я потом уберусь.

• Мы выпили столько пива! Неудивительно, что соседи стучали.
• Присядь. Давай я.
• Ты уже устроила мне вечеринку.
• Потому что сама так хотела. Ты мне за это ничего не должен.

"За Дэниэла и возвращение на праведную стезю. За начало твоей оставшейся жизни."

Чем уютнее мне было с Леоном, тем меньше я чувствовала уют. Его надёжность очень отличалась от обожания Хайфэна, но она же казалась опасной, могла быть обманом, и мне следовало быть осторожней. Меня разочаровывало, что Леон не мог меня по-настоящему успокоить, и раздражало, что мне это было так нужно. Я говорила себе, что не хочу замуж, особенно за человека без прописки. Ему говорила, что не люблю свадьбы.

Под перчатками мамины руки были красными и загрубелыми, а раздражённая кожа шелушилась. Каждый вечер перед сном она натирала пальцы густым кремом и морщилась. Однажды он спросил, лечит ли крем руки. Она ответила, что ненадолго, и Деминь пожалел, что не бывает специального крема, чтобы вырастала новая кожа - как супермощные перчатки.