На стороне мертвецов

Последней его мыслью было: «Берут ли в Вальхаллу убитых ведром?»

Митя поглядел на него едва ли не умиленно: о, не развращенная провинция! Глаза Ингвара вдруг расширились, и он начал мучительно краснеть. А, нет… все-таки немножко развращенная.

И что теперь: жаловаться, что милейший Ингвар много чего успел сказать, единственное позабыл — передать, что Митю ждут? Нет уж, жалобщик всегда выглядит ребенком...

— Стоит вам объявиться, как сразу вокруг... одни мертвецы. — Лидия демонстративно передернула плечами.

— Лидка говорит, это Митя трупы по улицам разбросал! — в приоткрытую щелку двери донесся громкий шепот.

— Неаккуратный какой... — прошептали в ответ.

— Ежели кого и бросили, так только меня... нас! Да еще в такой ужасной ситуации! А сами убежали!

Приличный человек не потеет. Во всяком случае, на людях.

Из проулка галопом вылетел конь. Галоп выглядел странно: конь пытался скакать, но под тяжестью всадника его кренило на сторону, ноги подгибались, он то и дело проседал брюхом, а еще выписывал кренделя, едва не натыкаясь на стены домов...

Светский человек не экономит на пирожных.

Светский человек демонстрирует свои страдания, если те изящны, пристойны – ну, или изящно-непристойны! – и могут понравиться дамам. Подлинные страдания следует переживать в одиночестве, не беспокоя других.

Провал твоей репутации в том, что она зависит от сюртука.

- Тогда мёртвым стану я. - И он повернул нож острием к себе.
-Эй,  ты что придумал - самого себя в заложники брать?

- Между прочим, это я спас ваш город, - пробурчал Митя вслед. Но, кажется.. я не против остаться неизвестным героем.

- Как, если я не чую убийц, только убитых!
- Потому что ты сам не убийца.

– Позвольте мне от эдакого родства… отказаться! – подрагивающим от ярости голосом процедил Алешка и одарил Ингвара презрительной гримасой.
– И мне тоже! – Ингвар окатил Алешку ответным презрением.
– Какое редкостное единодушие! – восхитился Митя. – Вот заметно, что вы родичи!

Кавалер при булочках – это ж почище, чем кавалер в чинах!

Лежачие мертвецы ему нисколько не мешали – после тесного знакомства с ходячими и даже бегающими.

– Полицейский чиновник не должен нарушать закон, – продолжил Штольц.
– Поэтому его нарушаем мы.

В ладони впилось разбросанное поверху стекло, но… это разве боль, вот когда ему на приеме у Оболенских новый ботинок натер — вот это была боль, и то терпел!

Урусова и спрашивать не стал — спрашивать Кровного полезет ли он туда, где опасно, бессмысленно. Конечно, да! Если даже мирных Лельевичев можно найти на поле боя… с мольбертом, невозмутимо подбирающими краски для передачи всех оттенков развороченных людских потрохов.

— Как вы можете? — выдохнул Ингвар.
— Да-да, я не должен называть убитую — незначительной. Но что поделать, если так и есть?
— Я про мару… — вдруг смутился Ингвар. — Как вы ее не боитесь?
— Мне? Ее? Бояться? — искренне удивился Митя. — Знали бы вы, как она мне надоела.

Самого Митю совсем не волновал тихий Днепр, но вот это! В это буйство он влюбился сразу и навеки и… теперь будет сложно, почти невозможно ненавидеть проклятую провинцию, в которой есть… такое! Ну не гнусность ли? Это заговор, видят Предки! Они все здесь сговорились, включая мертвецов и… реку!