Последний звонок

— А это не так работает, — улыбнулся я. — Мы судим о близких не по словам и не по поступкам. Потому что знаем, как легко срываются с языка слова и как легко совершаются ошибки. Только одно имеет вес: желание все исправить. В тебе оно есть, а значит, ты не одна.

Один из лучших уроков, что преподнесла мне жизнь: если делаешь что-то спокойно и уверенно, большинство людей посчитают, что у тебя есть на это право.

— Вот ты нервная стала. А мне-то всегда казалось, что тебя встревожить только из пулемета можно.

Если чувства для нас — обуза, то тех, на кого они направлены, они убивают. Прекратив врать себе, мы спасаем не только себя. Вот бы мне кто-то объяснил это раньше…

Разум страшен тем, что его можно потерять, и когда это происходит, человек превращается в бешеное животное.

Потомство, имущество и статус — вот три кита, на которых покоится самолюбие человека. Главное знать, где гладить.

— Все мы в глубине души — дети. Наивные существа, ждущие бескорыстной помощи, или без всяких оснований надеющиеся на лучшее. Людей исключительно взрослых я за свою жизнь видел не так много, и каждый раз это было жутко.

— Всему вас, гребаных инопланетян, учить надо! Запомни: когда назаровский пацан наполучал звездюлей, он не плачет. Назаровский пацан отбегает на безопасное расстояние, поворачивается и орет: «Слышь, ты, сука, я тебя найду с пацанами — мы тебя похороним!» Теперь, когда ты знаешь первое правило кодекса назаровского пацана, садись в машину. Поехали.

Молчит. Щелкает клавишами. Хамство, если разобраться. С учителем полагается хотя бы поздороваться, а уж потом — тихо ненавидеть. Вот после выпускного — там да, там можно хоть в лицо плевать.

Я ощущал себя улиткой, которая ползла к вершине Фудзи всю жизнь, и тут кто-то добрый дал ей пинка, и она, перелетев гору, катится обратно.

— Говорят, что важны поступки, а не слова, — сказал он, глядя опять куда-то в потолок. — Чушь. Важно и то, и то. Надо только уметь отделять зерна от плевел, анализировать.

Актеры с такими лицами в блокбастерах играют отцов семейств, в начале фильма скромно вкалывающих на заводе или в автомастерской. Жены их пилят — денег мало, дети в упор не видят. А потом, как водится, наступает Мегазвездец, и тихий отец семейства преображается за три кадра. Всем Чужим, Восставшим и прочим Террористам так даёт прокашляться, что забывают, зачем пришли.

Потом, лежа в тишине, где-то за гранью времени и пространства, в странной точке под названием «здесь и сейчас», зависшей посреди великого Ничто, мы обменялись парой фраз.

Когда-то в детстве я считал себя ущербным. Верил, что мне нужно через что-то перешагнуть, чтобы душой и телом оказаться в мире школьных дискотек, шумных сборищ, торжественных мероприятий. Я рвался на этот Осенний бал — не ради Жанны, нет, — ради себя. И сколько же лет потребовалось, чтобы понять: если тебя от чего-то воротит, не лезь туда. А если залез… Ну, сделай минимум необходимого.

Меньше всего на свете я хотел здесь находиться. Одно радовало: у мероприятия есть какой-то сценарий, а значит, — начало, середина и конец. Рано или поздно все закончится, можно будет вздохнуть с облегчением.

Ну, скажешь что-то не то, ничего страшного! Все можно исправить, это ведь не хирургическая операция.

Когда я сказал тебе: «Ты можешь идти один», — я имел в виду, что даже если весь мир от тебя отвернулся, ты — справишься. Но я не думал, что ты один впряжешься в телегу, в которой лежит весь мир!

— Все очень плохо? — тихо спросил я.
— Дим, ты меня вообще хорошо знаешь? — отозвалась Эля. — «Очень плохо» — это когда ты стоишь на дне могилы, которую только что вырыл, а вокруг — пятнадцать человек с автоматами и экскаватор. А в любой другой ситуации запросто можно встать, отряхнуться и уйти.
— Не все так могут.