Цитаты из книги Наследство

Один из моих бывших однокашников был вместе с женой, и я немедленно прониклась к ней неприязнью – она говорила чересчур много и громко, занимала слишком много места, но потом до меня дошло, и я покраснела: женщина была похожа на меня. Она обладала теми из моих качеств, к которым я сама относилась неоднозначно. Смотрите, как она старается привлечь к себе внимание! Эту внезапную неприязнь я сама к себе испытывала.

«В следующий раз, – думала я, – когда я познакомлюсь с человеком или увижу что-то новое и отреагирую чересчур резко, мне надо помнить, что причина, скорее всего, не в человеке, а во мне самой.

«Согласно Фрейду, – сказал Бу, – между коллективной яростью войны и цивилизацией, изо всех сил старающейся приручить человеческие инстинкты, существует взаимосвязь. Цивилизация выработала у людей способность подавлять инстинкты, цивилизация отрицает смерть и желание другим – в том числе и любимым – смерти».

«Значит, люди – это просто животные?» – спросила я.

«Нет-нет, – улыбнулся он, – главное – способность к самопониманию. Не отрицать иррациональные инстинкты, не переоценивать себя, а воспринимать себя реалистично, не отвергать собственные разрушительные инстинкты, а обуздывать себя, учиться жить с инстинктами и внутренними конфликтами.

Борд написал, что на день рожденья мать прислала ему эсэмэску, без десяти двенадцать ночи, когда день рожденья уже подходил к концу. «Поздравляю. Мать никогда не забывает».

Наверное, мать надеялась, что Борд волнуется – а вдруг она его так и не поздравит! Что Борд весь день ходит и поглядывает на телефон, ждет не дождется, когда тот запищит, и от матери придет заветное поздравление. Возможно, так оно и было, я изучила Борда недостаточно хорошо, чтобы знать наверняка. Но мать наверняка именно на это и рассчитывала – что Борд будет ждать от нее поздравлений, и поэтому оттягивала до последнего, чтобы Борд понял, как ему не хватает этого поздравления, как он на самом деле любит свою мать, которая прислала эсэмэску без десяти двенадцать ночи, когда день рожденья почти закончился, а в этом сообщениии было всего несколько слов: «Поздравляю. Мать никогда не забывает».

Видимо, она долго обдумывала текст. И хотела, чтобы теперь ее слова обдумывал Борд.

Однажды, когда мы посмотрели фильм «Мужья и жены» Вуди Аллена, Бу сказал: «А ты заметила, что у него многие основные женские персонажи, особенно те, кого играет Миа Фэрроу, отличаются повышенной заботливостью и склонны жертвовать собой? И те героини Вуди Аллена, которые, судя по всему, хотят добра, улаживают конфликты, никогда не повышают голос, те, кто мягко уговаривает, когда другие злятся и орут друг на друга, женщины, которые, как кажется, думают не о себе, а о других, которым сложно противоречить, потому что они такие добрые и отзывчивые, – так вот эти женщины, как правило, добиваются цели. Они получают то, чего хотят. Их желания удивительным образом исполняются. Их власть проявляется эффективно и типично по-женски, она притворяется заботой».

Философ Арне Юхан Ветлесен сказал, что у миротворческих процессов и всяческих комиссий по установлению истины, возникающих по окончании войн, имеется один недостаток: от жертв они, как правило, требуют столько же, сколько от палачей, и это несправедливо.

Я часто вспоминала эти слова, думая, что процесс примирения в нашей семье потребует от меня больше усилий, чем от отца, матери и сестер, и в этом кроется несправедливость. Ко всему прочему члены комиссий по установлению истины, образуемых после войны, не расходятся во мнениях в отношении того, кого считать жертвой, а кого – палачом. А как можно достигнуть примирения, если не согласен даже в этом?

«На самом деле мне хотелось разжать руки», – призналась Клара на следующий день после того, как она вытащила из канала в Нюхавне утопающего. Ее охватило злое желание отпустить этого глупого тяжеленного мужика и наблюдать, как он уходит на дно. Как в стихотворении Тове Дитлевсен про девочку, которую тянет схватить большую прекрасную вазу, ту самую, что ей запрещено трогать, поднять ее – такую большую, тяжелую и дорогую – и потому что вазу трогать не разрешено, потому что девочке хочется сделать что-то дерзкое и безумное, девочка поднимает вазу и на несколько вечных мгновений замирает, ощущая тяжесть вазы, ох, какая же она тяжелая, ох, какая же она большая, а девочка такая маленькая, и разбить вазу так ужасно и так чудесно, и девочка слышит чей-то голос: «Сейчас, когда ты одна дома, сделай что-нибудь непозволительное!» И девочка разжимает пальцы, и мир тотчас же наполняется злом, радость исчезает, и пол усыпают тысячи осколков, которые больше никогда не склеить, а добрые ангелы отворачиваются и плачут.

Но что, если мир уже давно стал местом злым и безрадостным и девочке нужно было разбить вазу, чтобы просто почувствовать это?

«Однажды я разожму руку», – сказала Клара.

Когда мне было двадцать лет и я впервые забеременела, когда тест на беременность оказался положительным, я позвонила родителям и сообщила им это радостное известие. Мать пригласила меня к ним в гости на Бротевейен. Я пришла, и мать встретила меня с загадочной улыбкой. Она сказала, что тоже беременна, и сейчас, после всей этой истории с Рольфом Сандбергом, маленький ребенок – как раз то, чего им с отцом не хватает. «Мы с тобой будем вместе покупать малышам всякие вещички, – сказала она, – и гулять с колясками». Когда она сказала это, я поняла, что мне никогда не освободиться.

Оса произнесла речь. Оса сказала, что отец любил мать. По-моему, тут она права – отец любил мать в том смысле, что когда он сомневался в ее взаимной любви, то приходил в бешенство, а еще приходил в бешенство, когда не замечал со стороны матери знаков внимания, когда мать отказывала ему – в постели, например, и не только. Отец любил мать в том смысле, что он начинал ненавидеть ее и всех остальных женщин, когда чувствовал себя отвергнутым. В отношениях с матерью отец был настолько уязвим, что, ощущая себя брошенным, выходил из себя от гнева и ненависти, отец любил мать так сильно и бездумно, что готов был сожрать ее, он хотел контролировать каждый шаг ее, и нередко это ему удавалось, однако до ее чувств он добраться не мог, и хуже кошмара для него не существовало. Будучи не в силах полностью управлять матерью, отец мучился и ненавидел ее за это, как ненавидел свою собственную равнодушную мать, до чувств которой так и не смог достучаться, которая отталкивала его, – так он сам неоднократно повторял: «Которая в детстве казалась мне равнодушной». Так интерпретировала поведение отца я сама, строго следуя Фрейду, и мне мое толкование казалось верным. Именно таким я отца и ощущала. За равнодушие, которым награждала отца его собственная мать, пришлось в стократном размере платить моей матери, и она честно пыталась это сделать, ведь выбора ей не оставили, но отец вечно сомневался, вечно подозревал, что какие-нибудь полпроцента мать от него утаила, и это было невыносимо, глубоко в душе отец ненавидел и мать, и всех остальных женщин, потому что нуждался в них и потому что не мог заставить их повиноваться ему. Бедный отец.