Цитаты из книги Записки бунтаря

Бесперспективно. «Каков предмет моих размышлений, превосходящих меня самого, и что я испытываю, не умея его определить? Своего рода тернистый путь к святости отрицания — героизм без Бога — наконец чистый человек. Все человеческие добродетели, в том числе одиночество в отношении Бога. Что составляет превосходство (единственное) христианского образца? Христос и его апостолы — поиск стиля жизни. В этом произведении будет столько же форм, сколько этапов на пути к совершенству (не требующему награды). Посторонний — нулевая точка. Там же. Миф. Чума — шаг вперёд, прогресс, не от нуля к бесконечности, но к более глубокой сложности — её ещё предстоит определить. Последней точкой будет святой, но у него появится собственное числовое значение — по человеческим меркам».

Критика о «Постороннем». Сплошной «Моралин». Глупцы, они думают, будто отрицание — свидетельство беспомощности, а это осознанный выбор. (Летописец Чумы показывает героическую сторону отрицания). Для человека, лишённого Бога — а таковы все люди, — другая жизнь невозможна. Воображать себе, что мужественность сводится к суетливым пророчествам, что величие сводится к духовному позёрству! Но эта борьба посредством поэзии, нередко столь тёмной, это так называемое восстание духа — самый лёгкий выход. Всё это не достигает цели, о чём прекрасно знают тираны.

А.Ж.Т. о «Постороннем». Это очень продуманная книга, и тон её… нарочитый. Правда, он пять или шесть раз повышается, но лишь для того, чтобы избежать монотонности и соблюсти правила. Мой Посторонний не оправдывается перед священником. Он приходит в ярость, а это совсем другое дело. Но в таком случае, скажете вы, я сам беру слово. Да, я много об этом думал. Я решился на это, потому что хотел, чтобы мой персонаж подошёл к единственно серьёзной проблеме будничным и естественным путём. Надо было обозначить этот великий момент. С другой стороны, обратите внимание, что мой персонаж остаётся верен себе. В этой главе, как и во всей книге, он довольствуется тем, что отвечает на вопросы. Прежде это были вопросы, которые мир ставит перед нами ежедневно, — теперь это вопросы священника. Таким образом, я даю моему персонажу определение через отрицание. Всё это, разумеется, касается художественных средств, а не цели. Смысл книги заключается именно в параллельности двух частей. Вывод: обществу нужны люди, которые плачут на похоронах матери; или: человека всегда осуждают не за то преступление, какое он, по его мнению, совершил. Впрочем, я вижу ещё десяток возможных выводов.

Осознав абсурдность жизни и пытаясь жить соответственно, человек всегда замечает, что труднее всего уберечь цельность сознания. Обстоятельства почти всегда этому препятствуют. Речь идёт о том, чтобы сохранить ясность в мире, где царит туманность. Он замечает также, что подлинная проблема, даже без Бога, — это проблема психологического единства (осознание абсурда ставит, по сути дела, только вопрос о метафизическом единстве мира и духа) и душевного покоя. Он замечает также, что этот покой недостижим без послушания, которое трудно примирить с миром. Суть проблемы в этом. Надо именно примирить послушание с миром. Надо суметь жить по монастырскому уставу в миру. Препятствием служит прошлая жизнь (профессия, женитьба, прежние воззрения и т.д.), то, что уже произошло. Не уклоняться ни от одного аспекта этой проблемы.