Scoop

В порыве сострадания он вспомнил то утро, когда его подняли из-за стола в отделе «Смех, да и только», куда ему не суждено было вернуться вновь. Юмор был его отрадой и гордостью, его, в этом не было сомнений, истинным призванием… По утрам он вскрывал почту и раскладывал присланные читателями шутки (один человек присылал их по тридцать — сорок в неделю) на три стопки: старые, неприличные и те, за которые не жалко было послать телеграфом полкроны после публикации. Следующий час или два он просматривал подшивки «Панча», отмечая то, что казалось ему интересным, а затем всецело отдавался увлекательной игре соединения выбранных шуток со смешными картинками, заготовленными для него предварительно художественным редактором. О, нежный и робкий рассвет дня, несущего бурю! Его оторвали от этой упорядоченной, чистой хирургии и швырнули в безжалостную мясорубку «Женской странички», а потом, раздавленного и оплеванного, кинули в международный отдел…

...Отыскав в окружавшем его заграждении маленькое отверстие, Уильям робко спросил:
— Его светлость у себя?
— У нас в штате шестнадцать светлостей. Кто вам нужен?
— Я хотел бы видеть лорда Коппера.
— A-a… Сирил, дай джентльмену бланк и посади его.
Мальчишка в голубом отвел Уильяма к письменному столу и дал ему листок бумаги. Уильям написал: «Мистер Таппок хотел бы побеседовать с лордом Коппером. Предмет беседы: сойки».
Сирил отнес листок швейцару. Тот прочитал его, бросил на Уильяма пронизывающий взгляд и изрек:
— Сюда его.
Уильяма подвели.
— Вы хотите видеть лорда Коппера?
— Да, если можно.
— По поводу соек? Нельзя.
— Еще из-за барсуков, — сказал Уильям. — Мне трудно объяснить это в двух словах.
— Не сомневаюсь. Знаете что? Ступайте через дорогу и расскажите свою историю лорду Тинку из «Дейли Врут». Он ее с удовольствием выслушает.
— Но меня вызвали сюда, — сказал Уильям и предъявил телеграмму.
Швейцар внимательно прочитал ее, поглядел на свет, прочитал вновь и сказал:
— На самом деле вам нужен мистер Солтер. Сирил, дай джентльмену другой бланк.

Лорд Коппер начинал видеть себя в новом свете: всеми преданный вождь, он одиноко держал на своих плечах гигантское бремя Долга. Эта мысль успокоила его. Он изучал жизни других великих людей. Все они расплачивались за гениальность одиночеством, все, подумал он, обманулись в преданности тех, кто был ими осчастливлен. Цезарь и Брут, Наполеон и Жозефина, Шекспир и… Он не мог вспомнить, кто подвел Шекспира. Близился час его речи. Лорд Коппер испытал знакомое, невыразимо сладкое и радостное чувство, которое всегда предшествовало его банкетным речам. Лорда Коппера не посещали нервное вдохновение, отчаяние или экзальтация, свойственные более тщеславным ораторам. Он наслаждался глухой и безграничной свободой монолога

Поезд останавливался восемь раз, и на каждой станции суматоха при входе и выходе сменялась долгой, молчаливой паузой, после которой все повторялось сначала. Входившие, вместо того чтобы скользнуть к своему месту, вжаться в угол и деликатно отгородиться от окружающих газетой, как поступают цивилизованные путешественники, тяжело плюхались рядом с мистером Солтером, беззастенчиво и некритично оглядывали его, уперев руки в колени, и вдруг сообщали свое мнение о погоде с дикцией, повергавшей его в изумление. Среди пассажиров были очень старые, негигиеничные мужчины и женщины, которых невозможно встретить в метро, ибо в городе таких, как они, сдают в богоугодные заведения. Среди них были женщины с множеством отвратительных, маленьких корзин и пакетов, которые они сваливали на сиденья. Одна из женщин поставила корзину с живой индейкой прямо под ноги мистеру Солтеру. Это было кошмарное путешествие.

Когда в 1914 году началась война, дядя Родерик призвал родственников помочь фронту.

— Возраст не позволяет нам служить в действующей армии, но мы должны сделать все, что в наших силах. Надо сократить расходы.

— Почему? — спросила тетя Энн.

— Во имя национальных интересов и патриотизма.

— Но если мы станем жить плохо, немцам от этого будет только лучше. Именно этого они и хотят.

— Нужно все отдавать фронту, — сказала мать Уильяма.

Споры продолжались несколько дней, потому что каждая из предлагаемых мер экономии больно задевала кого-нибудь из членов семьи. В конце концов было решено пожертвовать телефоном, и тетя Энн потом с горечью вспоминала, как «мой племянник Родерик выиграл войну, отрезав меня от немногих оставшихся в живых друзей». С тех пор телефонную связь не восстанавливали.

Коза, ужинавшая оберточной бумагой, подняла голову. Жизнелюбие, столь ей свойственное, шевельнулось в ней с особой силой и переросло в торжествующую, зрелую решимость. Весь день она ликовала вместе с природой. Продукты ее кишечной деятельности сверкали в лучах юного солнца. В глубине души она тоже устроила себе праздник и, отбросив зимние сомнения, предавалась веселью среди алых цветов. День она провела в счастливых мечтах и теперь, в прозрачной тишине вечера, встала, несколько мгновений помедлила, натянувшись, как струна, и дрожа от рогов до кончика хвоста, а затем бросилась вперед — победно, неостановимо, безоглядно. Веревка лопнула, и чемпион адвентистского университета Алабамы по боксу во втором полусреднем весе ткнулся лицом в помойку. На этом события не кончились.

— Благодарю вас, доктор Бенито, но я не хочу уезжать сейчас из Джексонбурга.

— Можете взять с собой кого захотите.

— Нет, спасибо.

— И разумеется, вы будете гостем нашего правительства.

— Дело не в этом.

— Вы увидите необычайно интересные ритуальные танцы, любопытные обряды. — Он улыбнулся еще ужаснее. — Некоторые племена примитивны и интересны до крайности.

— К сожалению, я должен остаться.

— Но все готово!

— Мне очень жаль. Вам следовало бы прежде спросить меня.

— Гостеприимство моего правительства не отразится на вашем заработке. Я понимаю, что вы не сможете работать во время своего отсутствия, и любая разумная компенсация…

— Доктор Бенито, — сказал Уильям, — вы мне надоели. Я не поеду.

Доктор Бенито сразу же перестал улыбаться.

И она ушла, оставив Уильяма за письменным столом. Он посидел немного, встал, снова сел, несколько минут мрачно смотрел на стену, закурил трубку и, наконец, с огромным трудом и с самыми дурными предчувствиями отстучал указательным пальцем на машинке первое сообщение своей головокружительной карьеры. Если бы кто-то мог наблюдать за этим мучительным, вялым процессом, он бы никогда не догадался, что является свидетелем исторического момента, присутствует при рождении легенды, которая войдет в золотой фонд журналистского эпоса, вновь и вновь будет пересказываться в барах Флит-стрит и упоминаться в мемуарах — легенды, на которой будут учиться честолюбивые студенты заочных курсов доходного сочинительства, легенды, которая будет вечно жить в иссохших редакторских умах. Это был миг, когда Таппок взялся за дело.