Oh sa püha(de) vahetus!

Я плетусь в раздевалку и облачаюсь в подобранную наспех «нарядную одежду»: все более тесный, но еще вполне приличный черный костюм, каким-то чудом сохранившийся со студенческих времен, а также белую рубашку, пятна на которой никто не увидит, если я не буду снимать пиджак. Ну и конечно, безвкусный аксессуар: мой верный рождественский галстук. Он изрядно обтрепался по краям, а бедный Рудольф выглядит так (как оборванец), что ему явно не помешали бы две недели в санатории. Я пробую нажать на кнопку, уверенный, что батарейка давно сдохла. Но если в моем пульте от телевизора батарейки приходится менять через неделю, этот засранец сумел спокойно продержаться целых пять лет. Он, впрочем, определенно начал предсмертно хрипеть: в издаваемых звуках уже толком и не разобрать «Jingle Bells». Скорее, это какой-то низкий, протяжный гудок, словно в море хоронят трубу. Я хватаю скальпель и избавляю засранца от мучений.

На часах четыре утра. Я съеживаюсь в кресле ординаторской, издавая звук, будто из надувной лодки выходит воздух. Бертон, младший интерн, свернулся, как круассан, на диванчике рядом.
– Как твоя смена? – спрашиваю я.
Немного развернувшись, он поднимает голову. Его тело измотано, лицо опухшее. Начинает говорить, но слова оказываются не под силу, поэтому он качает головой и возвращается в свой воображаемый кокон.
Господи… Я надеялся полчаса попялиться в телик, а не утешать коллегу с душевной травмой.
– Приятель… Ты в порядке?
Он снова приподнимает голову, словно самый сонный в мире сурикат:
– Торговый автомат сломался.

Работать в больнице на Рождество паршиво, но пациентам приходится хуже. Так что в следующие два дня будут приложены все усилия, чтобы отправить домой всех, кто хотя бы отдаленно в состоянии выползти или выкатиться из палаты. Пациентов «воскрешают» и переключают с внутривенных антибиотиков на таблетки, чтобы вернуть в лоно любящей семьи. И поскольку на них по-прежнему будет больничный браслет, как бонус им не придется самим наливать себе ликер, не говоря уже о том, чтобы разделывать индейку, вытирать пол или утешать ребенка, который хотел в подарок Xbox, а вместо этого получил глобус.

К счастью, в родильном отделении довольно праздничная атмосфера, и новорожденных с рождественскими именами предостаточно. Тут вам и крошка Холли, и малыш Каспар. Хотя, по правде говоря, Лесли – акушерке лет за шестьдесят – пришлось мне объяснять, что вообще такого рождественского в Каспаре. Я всегда считал его одним из тех имен, которыми нормальные люди могут назвать собаку, а представители высшего класса – восьмого по счету сына. Как оказалось, однако, я, видимо, снова не вовремя заснул на уроке и вплоть до сегодня не знал имен трех волхвов. Что ж, по крайней мере, ребенка не назвали Бальтазаром, и он может стать кем-то помимо фотографа и диснеевского злодея.

Все началось с мишуры, которую прилепили в виде ЭКГ к стене гинекологического отделения. Затем рождественскую елку украсили надутыми резиновыми перчатками и елочными игрушками, изготовленными из маточных колец. Одна из медсестер приделала к нескольким расширителям выпученные глаза и красные картонные носы, превратив их в самых отталкивающих в мире северных оленей – вам бы не захотелось, чтобы эти ребята куда-либо везли ваши сани посреди ночи.
Î
[Я никак не пойму, где провести черту между тем, что надо объяснять, а что – нет. Все слова мне знакомы, будь то гемоптизис (кровохарканье) или больница (большое ветхое здание, в котором эту кровь отхаркивают). Как бы то ни было, ЭКГ, или электрокардиограмма, – это зигзагообразная распечатка электрической активности вашего сердца, которую так любят использовать в заставках фильмов и сериалов про медиков. Чтобы ее получить, к груди, рукам и ногам крепят липкие электроды. Для хорошего электрического контакта мужчинам зачастую приходится предварительно брить грудь. Однажды я попросил студента-медика побрить пациента перед ЭКГ. Бог его знает, что подумал бедный пациент, когда студент пришел к нему в палату, сбрил ему щетину и подровнял бакенбарды. – Прим. автора.]