Фабрика мертвецов

Что ж, второе после элегантного жилета оружие светского человека - умение говорить....и договариваться.

— Неуютно, правда? — Митя мельком глянул через плечо и снова вернулся к наблюдениям за жандармом — решится или нет? — Когда противный тебе человек вдруг жизнь спасает? Едва не погубленную по собственной глупости.

— Вы думаете… — неуверенно начал Митя.

— Я слишком… цивилизованный. Я — думаю. А мой дед знал.

Митя поглядел на отца холодно и словно бы вскользь. И голос тоже был спокойным, холодным и ровным, не сочетающимся с общей растерзанностью внешнего вида. Но если нельзя сохранять хороший тон в одежде, остается лишь блюсти манеры.

Светская жизнь отнимает слишком много сил, чтобы тратить их на такое скучное занятие, как работа.

– Владимир Никитич, что же вы сидите, когда там нас, возможно, уже убивают какие-нибудь апаши! – вскричал требовательный женский голос.
– Дорогая, мне пригласить их сюда, чтоб они убивали нас тут? – поинтересовался мужской бас.

Быстро здешняя провинция принизила масштабы его счастья.

- Навь! То не я вовсе, то все навь!
- И скатерть со стола навь сперла? И ходики со стены? Навищо мертвым - ходики? Хиба воны куда опаздывают?

Жил был глупый мальчик Митя, мертвяков пошел ловить он, а мертвяк, разинув рот, прямо на него идет…

Выскочивший на крыльцо буфетной купчик икнул, округлившимися глазами глядя на скелет, и в тишине вдруг громко и фальшиво пропел:
Рыжий рыжий, конопатый, убил дидуся лопатой.
Я тому его рубав, шо дидусъ мой – лютый нав!
И сунул в рот стиснутый в кулаке огурец.

Ну а как не остановиться, от такого-то непререкаемого приказа, да эдаким командным тоном, да ещё паробеллум, упершийся в грудь налётчика с шашкой, тоже...способствует. Может, и поболее командного голоса. Точно поболее.

С подозрением в трусости жизнь заканчивается, как в сочинении «Маскарад» господина Лермонтова, где горячему и наивному Перунычу князю Звездичу приходиться ехать на войну, чтоб обелить себя от подозрения в трусости, что навлек на него коварный Велесович Арбенин.

– После смертельной опасности всегда хочется есть, и не так уж важно, что именно...

Сейчас он понимал истеричных барышень – очень хотелось растоптать каблучками валяющийся на ковре стакан. А лучше – кого-нибудь ударить. Наверное, от невозможности сделать всё это барышни и рыдают.

Митя оглянулся… Отец уже прошел вперед и теперь махал ему… от выкрашенного желтой краской вагона. Желтого? Митя едва не выронил саквояж. От ярости у него перехватило горло. Отец взял билеты второго класса!

Сладкое ощущение себя мучеником за правду затопило Митю целиком, заставляя еще выше задрать подбородок и придать лицу выражение подавленной обиды и непоколебимой гордости.

— Если тебе надо в отхожее место, так иди скорей! — Отец раздраженно заглянул ему в лицо.

Сейчас и войны-то нет, да и не хочется Мите на войну – хватит того, что прямо тут приходится без ванной обходиться.

Ну разве не прелестно? (фр.)

– Чи репетуваты будешь: папаша, спасите! – погано усмехнулась девчонка, и ее тощее личико показалось и вовсе крысиным.
– Я? – сквозь зубы процедил Митя. «Чтимые Предки и Господь наш Боже, чем же я так перед вами провинился, что вы забросили меня сюда? Надо же, „репетуваты”! Словцо-то какое гнусное! Светский человек „репетуваты” не может!».