Arm

В наших широтах многие сводят счёты с жизнью по весне. Не могут смириться с тем, что мир возрождается. Что всё, кроме них самих, начинается снова.

Примиряется ли человек с тем, что родился? Если бы нас спрашивали заранее, кто-нибудь, возможно, и принял бы решение никогда не появляться на свет.

Когда замолкают автоматы, у людей возникает потребность танцевать и ходить в кино.

Жду, что он спросит, доводилось ли мне убивать. Тогда я отвечу, что ловил форель.

Тот, кто я сейчас , сейчас и заканчивается

Вдруг она подходит ко мне и протягивает руку. Наступило время знакомиться.
— Май.
Протягиваю руку в ответ.
— Йонас.
Тем самым наши отношения становятся личными. А это означает, что я не могу убить себя в ее смену.

— Я не помню, как пахла трава до войны, — продолжает она. — Не помню аромат ягод, малины, смородины, клубники.
Она смущается.
— Его вытеснил запах горящей резины, плавящегося металла, пыли и крови. Особенно крови.

Это трудно объяснить, но меня вдруг охватывает желание прикоснуться к этой женщине, погладить ее по спине, чувство среднее между тем, когда гладишь кошку и свежеобшитую панелями стену. Следом возникает другое чувство, словно предвкушаешь приход весны, а она все не приходит, по крайней мере так, как ожидаешь.

Двадцать шесть лет я ни дня не оставался без заданий. И что я буду делать целые шесть дней?

Она рассказывает, что война разгорелась между домами, между соседями, дети которых учились в одном классе, между коллегами, между членами одного шахматного клуба, между нападающим и вратарем одной футбольной команды. За одну армию сражался семейный врач, за другую — водопроводчик и учитель пения; бывшие коллеги по хору превратились в противников: баритон воевал на одной стороне, бас и тенор — на другой.

в кресле за занавеской у него другой клиент и сейчас он как раз заканчивает национальный развевающийся флаг с растушевкой.
Он понизил голос:
— Я предупредил его, что флагшток согнется, если он прибавит хотя бы пару кило, но он все равно настаивает.

— Крылья обычно делают мужчины среднего возраста, — слышу я его голос и замечаю на предплечье той руки, которая держит папку, четыре меча, пронзающих пылающее сердце.
У меня на теле всего семь шрамов, четыре выше пупка, три — ниже. Птичье крыло, которое разместилось бы на плече, как рука друга в знак поддержки, закрыло бы два, даже три из них, стало бы моей оперившейся тенью, моей защитой. Уязвимая розовая плоть под маслянистым оперением.

Если бы мы сели, я и эта молодая женщина в розовых кедах, и сравнили бы наши израненные тела, подсчитали бы, сколько у кого шрамов, а затем подвели итог, она бы выиграла.

Рановато, однако, ты собрался умирать. Поговори со мной снова через тридцать лет, и тогда будешь цепляться за каждую минуту, как собака за кость.

Люди умирают. Другие люди. Человек тоже умрет. Под "человеком" я имею в виду себя. Я умру. Потому что жизнь такая хрупкая. Если у меня будут дети, они тоже умрут. И в эту минуту меня не будет рядом, чтобы держать их за руку и утешать.