В Олдерсонской тюрьме

Никто и ничто не может лишить меня родины! Я сижу в тюрьме и думаю о своем народе, о красоте и просторах моей страны. Всегда в моем сердце, в моих мыслях, перед моим взором — ее постепенный рост, ее огромные пространства, ее богатства. Сидя в сумерках у окна и любуясь закатом, я представляю себе свою родину, протянувшуюся на три с лишним тысячи миль до самого Тихого океана, ее реки — Гудзон, Делавэр, Аллегейни, Миссисипи, Колорадо, Колумбию; ее города — Бостон, Нью-Йорк, Филадельфию, Питсбург, Чикаго, Денвер, Сиэтл, Портленд, Сан-Франциско; ее горы — пик Пайка, Шастл, вулкан Худ, Маунт-Рейнир, Тамалпайс. Я представляю себе высыхающее озеро Солт-Лейк, ни с чем не сравнимую синеву озера Крэйтер-Лейк, бурную Атлантику, залив Пьюджит-саунд и необозримый Тихий океан. Я вновь вижу Редвудские леса, Мексиканский залив, краснозем холмов Месаби Рэйндж, Великие озера, Ниагарский водопад, осеннюю Новую Англию, снега Миннесоты и прекрасные деревья, которые растут на холмах даже здесь, в. этом злосчастном закоулке Западной Виргинии. Я люблю свою родину и ее разноплеменный народ, я хорошо знаю их. Более пятидесяти лет я путешествовала во всех направлениях по своей стране, стремясь сделать ее более счастливой, мирной и процветающей, страной для нашего народа, для сыновей и дочерей пионеров и иммигрантов, для всех американцев, независимо от их расы, цвета кожи, вероисповедания и происхождения; я знаю поэтов своей родины, знаю ее борцов за свободу — социалистов, деятелей «Индустриальных рабочих мира», коммунистов, основателей профсоюзов, руководителей забастовок, политических заключенных; я энаю научный и технический потенциал своего народа, его высокую выучку, знаю его мужество и опыт. У него есть все, что нужно для полноценной жизни. Я горжусь американцами — народом в основе своей приветливым, добрым и великодушным

Одной из самых надоедливых вещей в Олдерсоне были дурацкие тюремные фразы, которые заключенные подхватывали друг у друга и превращали в нудные штампы. С утра до ночи раздавались реплики типа: «До встречи, аллигатор!», «Пока, козочка!» и т. д. Я прямо изнывала, слушая каждый день и каждый час эти стандартные ласкательные имена, с которыми девушки обращались друг к другу: «деточка», «куколка», «сладость моя», «золотце», «сахар мой». Я в этом отношении была тверда, как алмаз, — никому не разрешала называть себя «мамочка». Я сказала им, что потеряла единственного сына и не могу без содрогания слышать это слово.

Я не хочу осуждать ни лесбиек, ни наркоманок. Ни в тех, ни в других я не видела преступниц. Следует обвинять общественную систему, так страшно уродующую людей. Я испытывала сострадание почти к каждой заключенной и пыталась понять ее. Самыми беспомощными и безнадежными казались мне наркоманки. Я не была в состоянии точно определить, что сделало их такими — наследственность, среда, социальные факторы, болезнь или несправедливое наказание. Но ясно было одно: большинство этих несчастных вышло из беднейших слоев населения — обитателей трущоб больших городов.