Она вдруг сказала задумчиво:
— Иногда я не могу понять, почему ты не бьешь меня.

Он слышал, как штурмовик нерешительно топчется сзади, и вдруг поймал себя на мысли о том, что оскорбительные словечки и небрежные жесты получаются у него рефлекторно, что он уже не играет высокородного хама, а в значительной степени стал им.

"Эксперименту нет дела до твоих переживаний. Не можешь - не берись". - "Я не животное!" - "Если эксперимент требует, надо стать животным". - "Эксперимент не может этого требовать". - "Как видишь, может". - "А тогда!.." - "Что "тогда"?" Он не знал, что тогда. "Тогда... Тогда... Хорошо, будем считать, что я плохой историк. - Он пожал плечами. - Постараемся стать лучше. Научимся превращаться в свиней..."

Теперь не уходят из жизни,
Теперь из жизни уводят.

Румата сел, обхватив колени под роскошным рваным одеялом. Появляется ощущение свинцовой беспросветности, хочется пригорюниться и размышлять о том, как мы слабы и ничтожны перед обстоятельствами...

мы же были настоящими гуманистами там, на Земле, гуманизм был скелетом нашей натуры, в преклонении перед Человеком, в нашей любви к Человеку мы докатывались до антропоцентризма, а здесь вдруг с ужасом ловим себя на мысли , что любили не Человека, а только коммунара, землянина,  равного нам...

Иногда я вдруг со страхом осознаю, что уже давно не сотрудник Института, я экспонат музея этого Института, генеральный судья торговой феодальной республики, и есть в музее зал куда меня следует поместить.

Смотрите, слушайте, кинографируйте… и цените, и любите, черт вас возьми, свое время, и поклонитесь памяти тех, кто прошел через это! Вглядывайтесь в эти морды, молодые, тупые, равнодушные, привычные ко всякому зверству, да не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше…

-Дон Рыба очень напугал вас, отец Гур.
-Напугал... Вам приходилось когда-нибудь жечь собственных детей? Что вы знаете о страхе, благородный дон?..
-Я склоняю голову перед тем, что вам пришлось пережить, отец Гур. Но я от души осуждаю вас за то, что вы сдались.

Что со мной произошло? Куда исчезло воспитанное и взлелеянное с детства уважение и доверие к себе подобным, к человеку, к замечательному существу, называемому «человек»?

– Мне надоели ваши покушения! – истерически завизжал он. – Покушения! Покушения! Покушения!..
Ночью я хочу спать, а не сражаться с убийцами! Почему нельзя сделать, чтобы они покушались днем?

– А какие там люди?
– Как я.
– Все такие?
– Не все. Есть гораздо лучше.
– Вот это уж не бывает.
– Вот это уж как раз бывает!

Ты ещё не знаешь, как безнадежно твое дело. Ты ещё не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них.

Как жить-то хорошо стало! Хлеб дешевеет, латы дорожают!

Мне не нравится, что мы связали себя по рукам и ногам самой постановкой проблемы. Мне не нравится, что она называется Проблемой Бескровного Воздействия. Потому что в моих условиях это научно обоснованное бездействие... Я знаю все ваши возражения! И я знаю теорию. Но здесь нет никаких теорий, здесь типично фашистская практика, здесь звери ежеминутно убивают людей! Здесь все бесполезно. Знаний не хватает, а золото теряет цену, потому что опаздывает.

-Когда враг не сдаётся, его уничтожают.

Нет, есть люди и в этом мире, будь он проклят…

Мне объяснили, что правда – это то, что сейчас во благо королю… Все остальное ложь и преступление.