Цитаты из книги Things I've Been Silent About

А есть ли более плодородная почва для любовного сговора, чем недовольство двух обиженных супругов?

Нет ничего ужаснее разбитых ожиданий.

Книги переживают войны, революции и голод. Книги существовали задолго до нашего рождения и продолжат существовать после того, как мы умрем.

Романы изначально повествуют о грехе, это единственное, что в них есть святого.

Литература — не просто времяпровождение, а метод восприятия и интерпретации окружающего мира — иными словами, способ существования в нем.

«Правда,— сказал он,— не приносит утешения; ложь и забвение куда утешительнее».

В современной литературе и поэзии я искала объяснение человеческому свойству конфликтовать с реальностью и избегать ее. Я заметила, что, рассказывая о своем опыте, люди прибегают к языку не чтобы открыться, а чтобы спрятаться. Я была уверена тогда и уверена сейчас, что в современной иранской литературе крылись ключи к истинному пониманию политических и общественных событий.

Я начала писать о Владимире Набокове отчасти потому, что его произведения нравились моим студентам. У нас с ним были общие интересы: одержимость идеей изгнания, твердая вера в мир воображения, который человек повсюду берет с собой, и мятежную силу литературы, а также убежденность, что художественная литература способна превратить страдания в объект вечной красоты.

В романах Набокова содержатся темы, представляющие опасность для тоталитарного склада ума: уважение к личности, эротическая любовь, чуткий анализ сложных отношений между жертвой и угнетателем. Набоков понимал, что невозможно контролировать реальность посредством воображения.

Старость родителей шокирует нас так же, как взрослость детей, но первое осознание, в отличие от второго, никогда не бывает радостным и приносит лишь грусть.

Чтобы быть счастливыми, люди нуждаются в признании, в том, чтобы их видели и любили такими, какие они есть.

Почему мы не уделяем больше внимания тем, кого любим? Почему не расспрашиваем во всех подробностях о детстве, о том, что они чувствуют, о чем мечтают, от чего устали, о чем им не хочется говорить? Почему не настаиваем? Почему не храним все фотографии, ничего не записываем, не расспрашиваем других о том, что им известно,— тех, кто старше нас, кто знает то, чего не знаем мы?

Я проклинаю тоталитарные режимы за то, что те задевают наши глубочайшие чувства. Революция научила меня не утешаться чужим несчастьем, не благодарить судьбу за то, что на долю других выпало больше страданий. Подобно любви и радости, боль и потеря — слишком личное, слишком индивидуальное переживание; сравнение с другими никак на них не влияет.

В первые десятилетия двадцатого века Аму Саид и люди его поколения осознавали реакционизм клерикалов. Многие писали уничижительную сатиру и критиковали религиозное лицемерие и отсталость священнослужителей. Мы, молодые революционеры, опирались на их сочинения, но были опьянены моментом и ослеплены нашими собственными страстями. И когда в 1978 году бунты распространились по крупным городам вроде Табриза и Кума, мы - иранцы из Нью-Йорка, Вашингтона и Беркли - решили, что это "наши".

Я к тому времени стала уже своего рода экспертом по "решительным" мужчинам. Знала, что не так уж они несгибаемы, просто такими кажутся. Поскольку у них на всё есть формула, которую они принудительно применяют, они кажутся уверенными в себе. Но при столкновении с неожиданным не знают, что делать. И в кризис становятся беспомощнее самых слабых женщин, над которыми доминируют, втайне их опасаясь.

Я всегда представляла волшебные замки из сказок не лучезарными сооружениями, а сумрачными руинами, чьи темные углы хранят тайны, и именно это делает их такими великолепными.

Я никогда не понимала, как относиться к своим знаменитым предкам. Мы с братом принадлежали к поколению людей, пытавшихся откреститься от прошлого; мы воспринимали предков скорее как обузу и стыдились их, не считая, что происхождение давало нам какие-либо привилегии. Лишь после революции прошлое семьи вдруг обрело для меня значение. При хрупком и ненадежном настоящем я обрела в прошлом суррогатный дом.

Прошлое для меня – археологические раскопки. Просеивая гравий, натыкаешься то на один фрагмент, то на другой, наклеиваешь ярлыки, записываешь, где это было найдено, отмечаешь время и дату находки. Я искала не только главное, но и нечто одновременно более или менее осязаемое.

Что есть память, если не призрак, притаившийся в углах сознания и прерывающий обычное течение жизни, мешающий спать напоминаниями об острой боли или удовольствии, о том, о чем мы когда-то промолчали или что мы когдато проигнорировали?