Цитаты из книги Things I've Been Silent About

Сколько себя помню, родители и их друзья всегда говорили об Иране как о любимом, но непутевом сыне и постоянно спорили, рассуждая о его благополучии. С годами Иран стал для меня парадоксальной сущностью: с одной стороны, это было конкретное место, где я родилась и продолжала жить; я говорила по-персидски и ела иранскую еду. Вместе с тем Иран был чем-то мифическим, символом сопротивления и предательства и местом, взращивающим добродетели и ценности.

Как все иранцы, мать уважала Фирдоуси, но презирала наше увлечение литературой, считая его напрасной тратой времени. Позже я нашла более интересное объяснение неприязни, которую она испытывала к литераторам: мне пришло в голову, что ей не хотелось иметь конкурентов. Она придумала свой мир и собственную мифологию и с неприятием относилась с тем, кто этим зарабатывал.

Поразительно, как часто нам удается предсказывать собственное будущее, особенно в отношениях с другими, и как часто мы предопределяем, как люди станут себя с нами вести.

Стыд остался со мной надолго. Позже я узнала, что жертва часто чувствует себя виноватой, потому что молчание делает ее соучастником. Жертва испытывает вину также из-за смутного чувства сексуального удовольствия от предосудительного навязанного действия.

«Не позволяй незнакомым мужчинам себя трогать». Но вред чаще всего причиняют знакомые, и я узнала об этом задолго до того, как стала подростком. Опаснее всего те, кто ближе: вежливый шофер, талантливый фотограф, добрый учитель музыки, уважаемый трезвенник — муж лучшей подруги, богобоязненный святой человек. Те, кому доверяют родители; те, в чьи преступления не хочется верить.

Мне всегда казалось, что того, о чем мы не говорим вслух, как бы и не существует. И вместе с тем в какой-то момент невысказанное, все, что глушится и подавляется, становится таким же важным, как высказанное, а то и важнее.

Личные страхи и эмоции подчас сильнее коллективной угрозы.

Со временем ее злость на прошлое ослабла и превратилась в фоновое недовольство настоящим.

Тоталитарные натуры уничтожают человека не запретами, а неожиданными проявлениями доброты. Будь она всегда жестокой, мне было бы легко оборвать с ней все отношения. Но мы все чувствовали себя в ловушке, ведь хотя она управляла нашими жизнями, но была также очень уязвимой, и хотя она порой меня ненавидела, но также многим ради меня пожертвовала.

Как в любой пуританской культуре, когда речь заходила о женщинах, сексуальность и уважение не могли сосуществовать бок о бок.

Способность людей к самообману поистине удивительна: что мечты отца о безмятежной семейной жизни, что иллюзии матери о покойном муже, что наша с братом уверенность, что мы сможем сделать родителей счастливыми и защитить их друг от друга.

Я же усвоила первый урок иранской политики и общественной жизни: правда никому не интересна.

Женщины обычно клюют на внешность мужчины или мелькнувшую искорку, но соблазнить можно и разговором.

Упрямство нужно не только для того, чтобы чему-то противиться, оно также нужно для того, чтобы чего-то добиваться.

Большинство серьезных жизненных конфликтов — не политические, а экзистенциальные. Можно соглашаться с чьей-либо политической позицией, но на фундаментальном уровне быть не согласным с тем, как человек к этой позиции пришел. Это проблема восприятия, моральной организации.

Четыре года, что отец просидел в тюрьме, навсегда изменили нашу жизнь. Мы впервые осознали хрупкость существования, поняли, как легко все потерять, и потому изменилось наше восприятие всего, что мы прежде принимали как должное.