Language and Mind

Когда человек переносит знания с чего-то известного на неизвестное, он может приписывать неизвестному черты первого хотя бы в целом. Так "работает" антропоморфность, которую приписывают верующим, "обвиняя" их в том, что их Бог и выглядит и ведёт себя как человек. Тут же, в поисках того, что априори определяет компетентность в усвоении языка и, в частности, усвоении его грамматики, называется "универсальной грамматикой", никакой грамматикой по сути не являясь (по аналогии я назвала это "грамматоморфностью"). Такой приём, собственно, называется метафорой. И если обвинять первых в широком пользовании такой метафоры, то обвинять и вторых ("грамматистов"), что в другом они делают то же самое. Либо не обвинять ни тех, ни других.

Вот, что говорит о своей "универсальной грамматике" (она же, генеративная, или порождающая, грамматика) Ноам Хомский:

"Исследование универсальной грамматики, ... - это исследование природы человеческих интеллектуальных способностей.. Оно пытается сформулировать необходимые и достаточные условия, которым должна удовлетворять некоторая система, чтобы считать потенциальным человеческим языком, - условия, которые не просто случайно оказались применимыми к существующим человеческим языкам, а которые коренятся в человеческой "языковой способности"...

Это вроде образа диска (iso, или mdf), скажем, большой игры, из которого игру нужно сначала установить, прежде чем можно будет в неё играть. Но образ диска - компьютерный термин, зачем образ (понятием, которое уже существует по отношению к мышлению) им заменять? Потенциально человеческий язык присутствует в виде образа. И этот образ - образ познания (с участием восприятия, конечно). Целостный образ, в данном случае определяющий компетенцию в языке. Свойственна ли ему структура? Никакая структура ему не может быть свойственна. Структуру он определяет. Однако то же самое Хомский назвал заведомо "структурным" названием - "грамматика". Причем, эта грамматика существует пока как идея, как абстракция, по словам самого Хомского - "грубый набросок", не наполненный никаким содержанием. Абстракция, которая сама по себе является метафорой в таком выражении, как это делает Хомский. Иными словами, ещё пустышка, но уже структура. С одной стороны, именно такой подход аналитики считают наиболее научным и логичным (тут вопрос между "быть" и "казаться"), с другой стороны, о философии тех времён, к которым относится и эта книга (первая публикация 1960 год) недаром и Ричард Рорти, французский философ на стыке двух традиций, сказал в своей книге "Философия как зеркало природы", которую я читаю одновременно, в обращении к российскому читателю, что он, читатель, ничего не потерял, когда не имел возможности следить за изысканиями философов тех лет, ибо все они уже не актуальны. Имеется в виду именно аналитическая традиция.

Но продолжу.

"Абстракция" стала двояким понятием. Казалось бы абстракция на то и абстракция, чтобы на начальном этапе быть чем-то неопределённым. Но нередко абстракциями называют и образное выражение неизученного или малоизученного явления, упуская один существенный момент образа - его целостность, будь то отдельный термин-неологизм, имеющий не прямое, а метафорическое значение ("ризома"), или образ, как семантическая единица, неделимое описание одного образа, включающее любое количество понятий в переносном (а не прямом!) значении. Если первые абстракции не понятны, потому что ещё пусты, то вторые "абстракции" не понятны, потому что слишком образны. Кто сказал, что такой язык понимать легко? Однако, в помощь читателю всегда прямолинейные высказывания этого же текста, с которыми смысл образов гармонично согласуется, чтобы не выдумывать субъективных интерпретаций. Таким образом, в последнем случае за всю историю философии всё уже было сказано, не говоря уже о современной психологии.

Лев Выготский опубликовал свой труд о развитии высших психических функций, к которым относится и речь, уже за 8 лет до публикации этой книги Хомского, кажется. Выготского Хомский знать, возможно, не мог. Однако, ничто не помешало ему знать труды Виктора Шкловского, которого он упоминает во второй лекции.

Так вот, Выготский прямо или косвенно уже даёт ответы на поставленные Хомским на будущее вопросы (далёкое будущее, судя по тону). Чтобы не быть голословной, укажу, что первую проблему Хомский видит в происхождении языка у человека, принципиально отказавшись от приписывания натуралистической традицией единой эволюции языка человека и животного, основанной на идентичных процессах. Так думает и Выготский, однако, Выготский явно видит причину в развитом сознании человека, в отличие от животного, а Хомский считает порождение языка актом творчества. Однако, адекватное объяснение этого акта без участия "развитого сознания" невозможно. понятийный язык сам по себе - результат развитого сознания. Поскольку такой акт творчества - по сути преобразование в головном мозге образов восприятия (как процесса познания окружающего мира) на двух из возможных языков мозга - опять-таки образном (образы представления), или понятийном (это я говорю уже не со ссылкой на Выготского, а со ссылкой на современную психологию).

Вообще, если бы Хомский читал Выготского, то его "генеративная грамматика" могла бы стать, минимум - менее абстрактным термином, максимум - тут же потерять актуальность. Но и без Выготского, всё философское наследие в области континентальной традиции могло поспособствовать этому, если бы ни ограничения метода, ведь недаром про аналитиков говорят, что они пренебрегают историей. Континентальной. Вот и тут Хомский обращается к прошлому, в частности, к 17 веку - к преданным забвению трудам картезианского толка. Именно из труда такого учёного - француза Пор-Рояля ("Грамматика) он и позаимствовал идею. Откопав при этом и ещё одного мыслителя - какого-то там тоже забытого испанского врача Санкциуса, тоже некогда развивающего философскую грамматику.

Аналитическая традиция продвигается настолько черепашьим шагом, что никогда не поспевает не только за континенталистами, но и за другими науками, о чем говорит и Стивен Хокинг в книге "Высший замысел" (например).

Не припомню, какая в последний раз книга заставила меня так сильно попотеть, сделав круг в её оценке от "нуля" до "четвёрки" по пятибалльной шкале и обратно к "нулю". Однако, именно благодаря ей, я в полной мере поняла, что происходит и с такой философией, и с таким методом. Когда говорят, что философия мертва, я без сомнения отношу это к аналитической традиции. Недаром, героями нашего времени от философии становятся такие фигуры как Славой Жижек, постмодернист. Ведь, если понимать его книги во всей их глубине, - он достойный преемник континентальной традиции и постмодернизма, который не предлагает пустышек и имеет за своей спиной всё философское наследие континенталистов, а не только возможности собственной логики, построенной, якобы, на выверенных понятиях, хотя я показала, что о выверенных понятиях в философии говорить приходится с очень большими поправками. Как минимум. А образное выражение выигрывает вдвойне - и в полноте и, в конечном счете, по стилю, заняв достойное место в литературе.

Возможно, во мне нередко выпирает некоторая пристрастность, когда я говорю о континентальной традиции, в которую я вросла до мозга костей, так скажем. Однако, следует помнить, что аналитическая традиция в философии как и бихевиоризм в психологии, против которого немало выступал и сам Хомский - американское порождение. А специфика менталитета американцев не так объективна, чтобы бездумно её перенимать. Россия же имела и имеет в основном континентальную направленность, как и Европа.

Ирония состоит в том, что Хомский критикует не только бихевиоризм, натурализм, физикализм... он критикует прошлое своей же традиции, продолжателем которой является и сам при всей его проницательности, наткнувшись, к сожалению, на ограничения метода.