Мысль о внешнем

Этакая "смыслоопосредованная" философия, возведенная в искусство. Можно было бы иронизировать по поводу криволинейности выражения смысла, если бы не было так красиво. Красиво "во Внешнем" и мудро в скрытом, надсловном. Тот самый "злополучный" "затекст". А Фуко - король затекста.

Поэтом от философии выглядит Фуко, что и говорить. А "голос" его текстов - "голос сновидений". Именно "голос", язык, а не "картинки". Обычно под сновидениями имеются в виду готовые образы, которые мы видим. Знай, ломай голову, какой смысл скрывает за собой каждая из таких символических "картинок" (и тут уж дело не в пользе сновидений, а в пользе умения разгадывать символические послания). У Фуко же нет готовых образов для читателя, если он, читатель, не готов ухватить сказанное в виде образа интуитивно, не привязываясь к словам. Тут есть "сказанное", а сложится ли сказанное в образ у читателя, зависит от его настроя и интереса, уровня концентрации и других факторов. А может и природной способности зрить в корень, ухватывать суть интуитивно, видеть дальше слов, тем более, если на словесное выражение намеренно напущено туману.

Не зря Фуко говорит, что все проявленное в словах, из которых состоит язык "устремляется к содержаниям, которые им предшествуют".

Не знаю, что на это скажут профессиональные философы, но я увидела тут, как и в «Это не трубка» Мишель Фуко использование произведений искусства как наглядного материала для выражения тайн Бытия. Если в "Это не трубка" - картины сюрреалистов, то тут - литературные произведения, вовсе не являются целью Фуко. Они - средство, иллюстрации, демонстрационный материал.

Кто бы удивился, что среди рассматриваемых писателей оказался Морис Бланшо. Они как заговорщики, как собратья по иносказательности, хоть никогда и не были лично знакомы. Об отношении Бланшо к Фуко и его заговорщической солидарности, с одной стороны, и скепсиса из-за слишком глубокого понимания - с другой, можно узнать из книги Бланшо «Мишель Фуко, каким я его себе представляю (сборник)» Морис Бланшо , которую Бланшо написал после смерти Мишеля Фуко. Сравнивая их манеры выражения мыслей я имею в виду именно указанную книгу о Фуко, поскольку ничего другого у Бланшо я не читала.

Нет, Фуко - вовсе не заложник собственного стиля выражения мысли. Он знает, что делает и вполне доволен этим. "Что не слишком прозрачно, туману нагнал?.. Поделом же вам." - как-будто усмехается Фуко.

А теперь по существу текста:

Язык не есть ни истина, ни время, ни вечность, ни человек, но всегда только распад, разлом, поражение Внешнего.

Внешнее всегда вновь зачинаемое приходом смерти, если оно устремлено к свету сквозь присущее языку забвение, никогда не полагает границы, за которой возникли бы, наконец, очертания истины.

Довольно скептическое отношению к Внешнему, что и говорить. Во Внешнем истины нет. Мало того, оно даже не дает ее очертаний. Внешнее - это в частности поверхность всех вещей. Впрочем, поверхностью вещей Внешнее не ограничивается. Внешнее включает и глубинный смысл каждого понятия, выраженного Словом. Но вот проблема - даже самый глубинный смысл, ПРОЯВЛЕННЫЙ СЛОВОМ становится Внешним, а истина ускользает из Внешнего. Она находится в непроявленном: в пустоте, в тишине, в забвении. В том самом забвении, которое Фуко характеризует так:

...забвение не следует смешивать с распылением рассеянности, ни той вершиной, на которой предавалась бы сну бдительность. Оно есть бодртвование, столь раннее, просветленное и взбудораженное, что представляет собой, скорее отдохновение в ночи и чистую расщелину дневного света, время которому еще не пришло... Именно в забвении ожидание сохраняет себя как таковое: как острое внимание ко всему, что абсолютно ново и не связано ни с чем ни сходством, ни преемственностью...

Все - таки я обожаю Фуко. Хоть тут Фуко и понимает под забвением отказ от усвоенных представлений, возвращение к чистому сознанию, без сформированных опытом и внушением со стороны окружения привычных мысленных конструкций, в привычном нам понимании слова "забвение", забвение текстам Фуко, думаю, не грозит и потому, что они возвращают к истокам бытия и ценны с философской точки зрения и потому что они имеют ценность еще и литературную.