«Делай вид, что тебе наплевать. Обратишь внимание — только хуже будет»

Люди всегда сплетничают, это в крови.

«Ненависть — чувство вредное, оно точит силы»

«Ненависть – чувство вредное, – говорила Констанция, – оно точит силы», но я все равно ненавидела и удивлялась, зачем Богу вообще понадобилось создавать этих людишек.

Для себя я решила: никогда ни о чем не думай больше одного раза, — и спокойно сложила руки на коленях.

A pretty sight, a lady with a book.

Зачем ему радоваться, если он все равно умрет?

- Вот интересно, смогла бы я при случае съесть ребенка?
- Сомневаюсь, что я сумела бы его правильно приготовить, - ответила Констанс.

I can't help it when people are frightened; I always want to frighten them more.

Терпеть не могу напуганных, сразу хочется напугать еще больше.

Нелегко, наверно, быть демоном и призраком, даже Чарльзу это непросто: следи непрестанно, чтоб маска не сползла, иначе узнают в тебе демона и прогонят; и за голосом следи, и за выражением лица, и за повадками — а то выдашь себя и пропал. Интересно, предстанет он в своем истинном обличье, если умрет?

Я ненавидела принимать пищу, когда на меня смотрели посторонние, так что свою чашку чая я пила потом, на кухне.

Я бы не притронулась к перстню-печатке; ощущение кольца на пальце всегда внушало мне мысль о западне, ведь кольцо не разомкнуть и из него не выбраться.

Дядя Джулиан книг в руки не брал, но любил по вечерам, оторвавшись от своих бумажек, смотреть, как читает Констанция.
— Что ты читаешь, дорогая? Как это мило: дама с книгой.
— Я читаю «Кулинарное искусство», дядя Джулиан.
— Восхитительно.

Все кошачьи сказки начинаются одинаково: «Давным-давно жила-была на свете кошка…»

Интересно, какие книги бы я выбрала, зная, что это в последний раз, что именно этим книгам суждено остаться на нашей кухонной полке навсегда.

Попадая в наш городок, любая яркая вещь быстро теряла свою душу.

— Не прикасайся к моим записям, — дядя Джулиан пытался прикрыть бумажки руками. — Не тронь мои записи, выродок.
— Кто я?! — спросил Чарльз.
Дядя Джулиан обратился к Констанции:
— Прости, это не для твоих ушей. Но все же вели этому юному выродку держаться отсюда подальше.

В детстве я свято верила, что Констанция — сказочная принцесса. И все пыталась ее нарисовать: с длинными золотыми локонами и синими-синими — аж грифель крошился — глазами; на каждой щеке — ярко-розовое пятнышко; я всегда удивлялась своим рисункам: Констанция и впрямь была именно такая, даже в самые трудные времена — розово-бело-золотистая, — и ничто не могло ее затмить. В моем мире и по сей день Констанция — самая дорогая драгоценность

Ненависть - чувство вредное, - говорила Констанция, - оно точит силы.