Królowa Mroku i Powietrza

– Дрю, – сказал он. – Я не могу оставить вас здесь, это небезопасно. И взять туда, куда идем мы, тоже не могу. Там, возможно, будет сражение и довольно большое.
– Я тоже могу драться, – пробурчала она.
Джулиан взял ее за подбородок и заставил посмотреть прямо на него. Наверное, так большинство нормальных детей смотрят на своих родителей. Это лицо прочно ассоциировалось у нее и с похвалой, и с нагоняем, с объятиями после ночных кошмаров, с какао, когда оно просто необходимо, и с пластырями, когда разобьешь коленку. Джулиан держал ее за руку, когда ей наносили первые Метки. Вешал на холодильник ее жуткие рисунки и никогда не забывал ее день рождения.
И ведь он сам до сих пор был ребенком. Кажется, впервые в жизни она действительно увидела его. Он был совсем юный, моложе Джейса и Клэри или Алека и Магнуса, – и все же стоял сегодня перед целой толпой и говорил, что делать, и все его слушали.
– Я знаю, что ты можешь сражаться, – сказал он. – Но не уверен, смогу ли я, если буду знать, что тебе угрожает опасность.

– Если мы армия, то как мы называемся? – поинтересовался Саймон.
Джулиан повернулся к ним спиной и отколол скатанное в рулон знамя, висевшее за ним на стене. Стяг развернулся, и весь зал ахнул.
Джулиан сам расписал этот флаг – скорее, даже хоругвь, какую войско несет перед собой на поле сражения. В центре располагалась сабля бледного золота острием вниз. За ней раскрывались ангельские крылья, а кругом рассредоточились символы Нижнего Мира: вампирская звезда, чародейский гримуар, луна вервольфов и четырехлистный клевер фэйри. С рукояти сабли свисал медальон с изображением тернового венца.
– Мы будем называться Дозором Ливви, – сказал Джулиан, и Тай выпрямился на стуле. – Мы будем нести это знамя в память о моей сестре и в знак того, что никто, пострадавший от Когорты, не будет забыт.

Джулиан посмотрел на висящие над плитой часы, выключил огонь и принялся спокойно развязывать фартук.
– Они будут здесь с минуты на минуту.
– Кто будет здесь? – Диана даже вилку положила. – Джулиан, ты вообще о чем?
Тавви уже стоял на сиденье шаткого стула, прижавшись носом к стеклу.
– Там по дороге к нам идет куча народу, – взволнованно пропищал он. – Кто это, Джулс?
Тай и Кит немедленно вскочили и присоединились к нему.
– Я вижу фэйри, – сообщил Тай. – Вон там наверняка вервольфы… а в черных машинах – вампиры.
– И Охотники! – подхватил Кит. – Так много Охотников!
– Святилище почти готово, – Джулиан бросил полотенце на стол. – Если никто не возражает, я пойду вниз, приветствовать наших гостей.
Джейс встал: его золотые глаза побелели от ярости. Клэри озабоченно посмотрела на него.
– Джулиан Блэкторн, второй раз я спрашивать не буду, – в обычно веселом голосе Джейса веселья сейчас даже близко не было. – Что ты творишь?
Джулиан прислонился к краю стола. Эмма с удивлением заметила, что несмотря на то, что выглядит он гораздо более юным, он такой же высокий, как Джейс.
– Помнишь, ты сказал, что моя идея коалиции никуда не годится, потому что нельзя доверять другим Охотникам, что бы они там не говорили о том, кому верны?
– Отлично помню. Но, насколько я понимаю, ты все равно решил собрать военный совет?
– Они что, уже здесь? – прошептала Клэри, – но… на мне же футболка с надписью «Вся власть единорогам!».
– Единорогов не бывает, – отрезал Джейс.
– Я в курсе, – заметила Клэри. – Потому-то это и смешно.
– Возвращаясь к вопросу о предательстве… – начал Джейс.
– А что если я ожидаю предательства? – перебил его Джулиан. – Именно на него я и рассчитываю. Это часть плана.
– Какого еще плана? – рявкнул Джейс.
– Ну, у меня всегда есть план, – спокойно сказал Джулиан.
Дрю отсалютовала ему кружкой с кофе.
– Так хорошо, что ты снова с нами, Джулс. Я соскучилась по твоим диким планам.
Хелен тоже встала. Алина, кажется, изо всех сил пыталась не хихикать.
– Как тебе удалось их всех сюда пригласить? – спросила Хелен. – Как ты вообще умудрился связаться с таким количеством Нижнемирских и нефилимов сразу и так быстро?
– Я поддерживал связь с ними все эти годы. Я знаю, как посылать огненные письма чародеям и Охотникам и желудевые послания – фэйри. У меня есть телефонные номера всех важных вампиров и вервольфов и контакты Нижнемирско-Охотничьего альянса. Мне пришлось все это узнать – пять лет это было моей работой.
– Но разве ты раньше не писал им от лица Артура? – встревоженно возразила Хелен. – Кем ты притворился на этот раз?
– Собой, – ответил Джулиан. – Я знаю всех этих людей и как они устроены. Знаю, кто встанет на нашу сторону. Я долгие годы был главой этого Института, Хелен. Я призвал моих союзников. Моя работа заключалась в том, чтобы знать, кто мои союзники.
Он говорил спокойно, но твердо. В его словах не было неуважения, но Эмма поняла их скрытый смысл: много лет я был дипломатом, неузнанный и непризнанный. Но это не значит, что я недостаточно знаю. И сейчас я использовал свои навыки, нравится это тебе или нет.

Эмма боялась, что утро получится невеселое со всей этой лихорадочной подготовкой к вторжению в Аликанте. Плюс она поневоле досадовала, что они с Джулианом по любому никуда не идут. Это все-таки и их битва тоже. К тому же было бы хорошо как следует отвлечься. Меньше всего ей сейчас хотелось остаться в Институте наедине с Джулианом практически без надзора.
Но что-что, а невеселой компания отнюдь не казалась. Если бы не пустота на том месте, где полагалось бы быть Ливви, сцена вышла почти идеальная. Хелен с Алиной с улыбкой поглядывали на детей поверх кружек с кофе. Марк между Кьераном и Кристиной, словно он никогда и не покидал семью. Джейс и Клэри в роли гостей – обычных нормальных гостей, каких при Артуре никогда не водилось. Кит – недостающий элемент пазла (они ведь даже не подозревали, как нуждается Тай в ком-то подобном, пока он не появился): вон он, таскает картошку из тарелки Тая, а тот – смотрите-ка! – улыбается. Диана с ее непоколебимым спокойствием – остров невозмутимости посреди этой пестрой компании, склонной драматизировать все что угодно. Даже Кьеран, от одного присутствия которого сразу двое становились счастливей, наконец-то вписался в компанию: сейчас он знакомил Тавви и Дрю с радостями чревоугодия, окуная клубнику в кленовый сироп.
И Джулиан – разумеется, у плиты. Переворачивает блины с ловкостью профессионала.
– По одному блину за раз, Тавви, – рассудительно говорила Хелен. – Да, я поняла, ты можешь засунуть в рот сразу три, но так делать не стоит.
Эмма встретилась глазами с Джулианом. Какой же он напряженный! И плечи, и губы, и глаза… Веди себя нормально, сказала она себе. Это всего лишь обычный, счастливый завтрак в кругу семьи.
– Печешь блины? – постаралась воскликнуть она как можно веселее. – Чем мы обязаны такой радости?
– Иногда в самом начале войны охватывает непреодолимое желание напечь блинов, – отозвался он, положил два блина на тарелку и протянул ее Эмме.
Джейс подавился тостом.
– Что-что?

Он подошел, взял нож. Эмма отступила на шаг. Марк прицелился вдоль руки.
– Хочешь поговорить о том, что у вас происходит с Кристиной? – нерешительно предложила она. – И… с Кьераном?
Он метнул нож; тот воткнулся в стену рядом с одним из ножей Эммы.
– Нет. Я стараюсь об этом не думать, а обсуждение вряд ли поможет.
– Отлично. Значит, будем вместе кидать ножи в стиле «злой и молчаливый брат».
– Мы можем обсудить что-нибудь еще, помимо моей личной жизни, – он чуть-чуть улыбнулся. – Например, твою личную жизнь.
Эмма метнула нож с такой силой, что по стене пошла трещина.
– Можешь сразу кинуть нож в меня – будет примерно так же весело.

Кит закрыл глаза и немного побился головой об стену.
– Тебе это нравится, или потом просто приятно перестать?
Кит открыл глаза.
Рядом стоял Джейс, сложив на груди мускулистые руки и с любопытством глядя на него.
– Гм… прошу прощения, – пробормотал Кит.
– Не стоит. Поверь, мне совершенно все равно, превратишь ли ты свои мозги в яичницу, или нет.
Кит что-то пробурчал и вышел на слепящее солнце, моргая и отряхивая рубашку.
– Я собирался с тобой поговорить, но не хотел мешать прощальным обнимашкам.
– Мы с Алеком не стесняемся нашей мужской любви, – пожал плечами Джейс. – Иногда он носит меня на руках, как дамочку в обмороке.
– Что, правда?
– Нет. Я слишком тяжелый, особенно в полном вооружении. Так о чем ты хотел поговорить?
– Как раз об этом.
– О моем весе?!
– Нет, об оружии.
– Я так и знал, что ты Эрондейл! – Джейс довольно усмехнулся. 

– Ты жалеешь, что Магнус снял с тебя чары?
– Нет! – быстро сказал он. – Мне сейчас нужно быть в полной форме, чтобы я мог помочь с тем, что назревает. Чары делали из меня человека, которым я быть не хочу. Он мне не нравится… я ему даже не доверяю. И я не желаю, чтобы рядом с тобой был тот, кому я не доверяю… И рядом с детьми. Вы слишком много для меня значите.
Она поежилась. Ладони у нее на щеках были шершавые, жесткие и пахли скипидаром и мылом. Она потеряла его, получила назад и теперь снова теряла… Это было как смерть.
– Магнус сказал, у нас есть фора. Нужно только… делать, как он велел. Держаться подальше друг от друга. Ничего другого мы сейчас не можем.
– Я не хочу держаться от тебя подальше, – едва слышно пробормотала она.
Он смотрел на нее, и его глаза были цвета синего морского стекла, и темными, как небо в Туле́. Голос был сдержан, спокоен, но в его взгляде читался голод.
– Возможно, если мы поцелуемся один последний раз… – хрипло произнес он. – Подведем черту…
Интересно, кто-нибудь из умиравших от жажды когда-нибудь сам отказывался от воды? Эмма судорожно кивнула, и они кинулись друг к другу в объятия с такой силой, что дверь ее спальни едва не сорвало с петель. В любой момент в коридоре мог кто-нибудь появиться, но Эмме уже было все равно. Она запустила руку в его волосы, вцепилась в рубашку, их губы впились друг в друга так, что она стукнулась затылком об дверь.
Ее губы раскрылись, он застонал, выругался, рывком притянул ее к себе, словно хотел расплющить, слиться с ней воедино. Она едва не порвала его рубашку; он держал ее так крепко, что едва не ломал ребра. Остатками сознания Эмма понимала, как близки они сейчас к чему-то по-настоящему опасному. Все его тело звенело как струна – не от того, что он старался удержать ее, а от усилий удержаться самому.
Она нашарила ручку двери, повернула… Дверь открылась, они едва не упали и расцепились.
С нее будто заживо содрали кожу. Агония. Руна причиняла сильную боль. Эмма ухватилась за дверь, боясь не устоять на ногах. Джулиан хватал ртом воздух, ей казалось, что она слышит, как колотится его сердце. Хотя, возможно, этот грохот в ушах был стуком ее собственного сердца.
– Эмма, я…
– Почему?! Почему из-за парабатайской связи происходит что-то настолько ужасное? Она ведь должна нести добро! Может, Королева права, и эта связь – зло?
– Не… не доверяй Королеве, – с трудом выдохнул Джулиан. Его глаза залило чернотой, осталась только узкая синяя каемка.
Сердце Эммы взрывалось, гибло темной звездой неутоленного желания.
– Я и сам уже не знаю, кому верить. В самой глубине парабатайской руны есть изъян, яд, тьма, равная ее свету – вот что сказала тогда Королева.
– Но она…
Дело не только в ней… я должна ему сказать… Слова Дианы из Туле́ о парабатаях… Но Эмма молчала. Он сейчас не в том состоянии, чтобы услышать это. К тому же они оба знали, что им делать.
– Мы должны сделать, как сказал Магнус, – прошептала она наконец. – У нас еще есть немного времени. Давай не будем… форсировать события.
– Вели мне уйти, – взгляд у него был совершенно загнанный. – Вели мне оставить тебя.
– Джулиан…
– Я всегда сделаю, как ты попросишь, – все кости у него на лице вдруг заострились, словно готовы были прорвать кожу. – Пожалуйста, попроси.
Много лет назад он вложил ей в руки Кортану, и она сжала ее так крепко, что та оставила шрам. Эмма до сих пор помнила боль и кровь. И благодарность.
Он дал ей то, что тогда было больше всего нужно. Настал ее черед.
Она вздернула подбородок. Да, это хуже смерти, но она все равно сможет.
«Я той же стали и нрава, что Жуайез и Дюрандаль».
– Уходи, Джулиан, – она постаралась вложить в слова всю сталь, какую только смогла. – Уходи и оставь меня в покое.
Да, он сам попросил ее так сказать; да, он знал, что это не настоящее ее желание, и все равно Джулиан содрогнулся, как если бы каждое слово стрелой воткнулось ему в грудь.
Он коротко, резко кивнул, отточенно развернулся. И ушел.

Он улыбнулся – осторожной, сдержанной улыбкой. Тысячи воспоминаний промелькнули в ней: детство, солнце, волны, набегающие на песок и вновь отступающие… самые красивые и большие ракушки он всегда приберегал для нее. Ее рука в его руке, когда она порезалась о стеклышко и была еще слишком мала для ираци. Он плакал, когда ей зашивали рану, – потому что знал, что она не станет плакать, а боль все равно ужасная. Когда им стукнуло двенадцать, он выпросил у нее прядь волос, потому что хотел научиться писать цвет. Когда им было шестнадцать, они сидели вместе на пляже: у нее свалилась с плеча бретелька купальника, а он резко втянул воздух и отвернулся.
И как она не догадывалась… О его чувствах, о своих – они ведь всегда смотрели друг на друга не так, как Алек на Джейса или Клэри на Саймона.

– Какое отношение это имеет к чарам?
– Такое, что тебе всегда, кажется, приходилось делать трудный выбор. За себя и за тех, кто тебе небезразличен. И теперешний выбор не легче. Я все еще знаю куда меньше, чем хотелось бы, о последствиях проклятия парабатаев. Мой друг изучил для меня этот вопрос, и, судя по его информации, опасность более чем реальна. Возможно, тебе лучше остаться таким.
– Нет, не лучше. И ты сам знаешь, что это не эмоции во мне говорят, – несмотря на смысл слов, произносились они совершенно ровно и невыразительно. – Без эмоций я хуже как Охотник. Я принимаю худшие решения. И я сам не стал бы доверять тому, кто ничего ни к кому не чувствует. Я не дал бы такому человеку принимать решения, от которых зависит судьба других.

– Она знает, – предвосхитил его реплику Джулиан, едва заметно качнув головой. – Ей можно остаться.
Все вышли. Остались только они трое. Магнус молча разглядывал Охотников, переводя взгляд с одного на другого.
– И когда же ты рассказал Эмме о заклинании? – спросил он обманчиво небрежным тоном.
Кажется, за этим вопросом скрывалось нечто большее…
– Как только смог, – Джулиан сдвинул брови. – Она знает, что я хочу от него избавиться.
– Ага, – Магнус откинулся на подушки. – Ты так просил об этом заклинании… Ты был в отчаянии, в опасности. А теперь уверен, что хочешь от него избавиться?
Солнечный луч сделал глаза Джулиана цвета океана на глянцевой журнальной картинке. Рубашка на нем была того же цвета – и все это было так красиво, что сердце Эммы, кажется, пропустило удар.
Увы, это была красота статуи. Его лицо ничего не выражало – она не могла его прочесть, как ни старалась. После того вечера у нее в комнате, они едва ли обменялись парой слов.
Возможно, он уже забыл, что это такое – чувствовать. Возможно, больше и не хотел. Возможно, он ненавидел ее… и, может быть, это даже хорошо, если он ее ненавидит – но Эмма все равно никак, ни за что не могла поверить, что без чувств ему будет лучше.
После мучительно повисшей паузы Джулиан закатал левый рукав. На руке не было бинтов – зато были слова.
«Ты в клетке».
Вся краска сбежала с физиономии Магнуса.
– Бог ты мой, – пробормотал он.
– Я вырезал их в Туле́, – сообщил Джулиан. – Только получив назад свои эмоции, я понял, как несчастен и жалок был без них.