Отакий  і був секс у Плашуві. Воші й поспіх по один бік дроту, убийство і безумство по другий.

У кожному разі,така мудра дівчина,як Кльоновська, не збиралася ні повністю володіти Оскаром, ні повністю належати йому.

Рай,яким керує друг, - занадто нетривіальних річ.

Час жизни — все равно жизнь.

Убийство как небрежный росчерк на листе бумаги…

После такого ни один мыслящий человек не мог больше закрывать глаза на то, что происходит. И тогда я решил делать все, что в моих силах, дабы нанести поражение этой системе.

На моей совести много грехов. Но этого я сделать не могу.

Доля, казав гер Шиндлер, -- це не мотузка без кінця. Це гумка. Що далі ти пнешся вперед, то з більшою силою тебе відкине назад.

Шиндлер был небезупречен, порой даже двулик, как у древних греков, отягощен многими пороками, свойственными человеку, не таким всемогущим, как всем хотелось бы, но склонным к бескорыстию и обещающим спасение...

Прошлым вечером Амон Гет избил свою служанку-еврейку Хелен Хирш за то, что она приготовила еду для Майолы, не спросив у него разрешения.

Вместе с Краутвиртом повесили шестнадцатилетнего мальчишку Хаубенштока - его застали распевающим "Волга, Волга, мать родная", "Калинка-малинка моя" и другие запрещенные русские песни, с явным намерением, как было сказано в приговоре, "склонить украинскую охрану на сторону большевизма". Срывающимся голосом он обратился к гауптштурмфюреру Гету, который стоял рядом с виселицей: "Я не коммунист, герр комендант! Я ненавижу коммунизм. Это были всего лишь песни! Обыкновенные песни".

И можно было видеть, как из здания банка выскакивали люди, размахивая своими удостоверениями с Blauschein, подтверждавшими их право дышать, поскольку они еще имеют ценность для вермахта.

Ибо в выполнении долга, в повиновении приказам, как позже утверждали в суде их руководители, и была сила СС, его гений.

– Должен сообщить вам, что я еврей.
– Ну и что? – буркнул ему Шиндлер. – А я немец. Каждый при своем!

Если этот человек ошибается, если при всей своей власти он столь необдуманно бросает слова, то, значит, нет бога, и нет человечности, и хлеба нет, и нет горчичного зерна на земле...

Но рано или поздно все как-то наладится, устроится; еврейский народ постарается выжить, подавая прошения и подкупая власти - старый метод, он срабатывал еще во времена Римской империи, сработает и сейчас.

Не можна було сказати, що в Аушвіці моральний всесвіт розкладався. Він був просто вивернутий, немовби якась чорна діра, під тиском земного зла - сюди втягувались і випаровувались народи й історія, а з димом вилітала мова.

Годы спустя одна из женщин из этой колонны, сидя перед камерами немецкого телевидения, попыталась передать чувства, обуревавшие их в это утро: "Он был наш отец, он был наша мать, он был нашей единственной верой и надеждой.

Я был готов покончить с собой, – писал он Генри Рознеру в Куинс в Нью-Йорке, – если бы не знал, какое это им доставит удовлетворение.