Зов предков

Бой за первенство неизбежно должен был произойти, и Бэк хотел этого. Он хотел этого потому, что такая у него была натура, и потому, что им всецело овладела та непостижимая гордость, которая побуждает ездовых собак до последнего вздоха не сходить с тропы, с радостью носить свою упряжь и умирать с горя, если их выгонят из упряжки.

Все мы - марионетки в руках природы.

Так вот какова жизнь! В ней нет места честности и справедливости. Кто свалился, тому конец.

Есть у хищников особое терпение, неутомимое, настойчивое, упорное, как сама жизнь, которое помогает пауку в паутине, змее, свернувшейся кольцом, пантере в засаде замирать неподвижно на бесконечные часы. Терпение это проявляет все живое, когда охотится за живой пищей.

В каждом его движении была и угроза и одновременно дружественное предложение мира.

бесполезно удерживать сумасбродов от сумасбродств. И в конце концов в мире ничего не изменится, если станет двумя-тремя дураками меньше.

Глаза у Бэка были налити кровью, он превратился в настоящего дьявола.

Когда наступают долгие зимние ночи и волки спускаются за добычей в долины, его можно увидеть во главе целой стаи.

Ихеты не знают, что летом в эту долину забегает один лесной зверь. Это крупный волк с великолепной шерстью, и похожий и непохожий на других волклв. (...) Он спускается в долину, на полянке между деревьями. Здесь лежит истлевшие мешки из лосиных шкур, и течет из них на землю золотой поток, а сквозь него проросли высокие травы, укрывая золото от солнца.

Здесь странный волк сидит в задумчивости некоторое время, воет долго и уныло, потом уходит.

(...) И лица их женщин омрачает печаль, когда у костра начинаются рассказы о том, как Злой Дух явился в эту долину, избрав ее своим убежищем.

Прошло немного лет, и ихеты стали замечать, что порода лесных волков несколько изменилась. (...) Но еще удивительнее было то, что, по рассказам ихентов, во главе волчьей стаи бегал Дух Собаки. Они боялись этой собаки, потому что она была хитрее их.

Когда все затихли, он вышел из своего укрытия, и стая окружила его, обнюхивая наполовину дружески, наполовину враждебно. Вожаки опять завыли и побежали в лес. Волки бросились за ними, воя хором. Побежал и Бэк рядом со своим диким собратом и выл.

Земля вокруг хранила свежие следы отчаянной борьбы Торнтона, и Бэк обнюхал их, эти следы, все до последнего. Они привели его к берегу глубокого пруда. (...)
Пруд, тинистый и мутный от промывки руды, хорошо скрывал то, что лежал на дне.

А лежал там Джон Торнтон.

Бэк действительно казался воплощением дьявола, когда гнался за ними по пятам, преследуя их между деревьями, как оленей.
Роковым был этот день для ихетов.

По дороге Бэк все силнее чуял вокруг что-то новое, тревожное. Повсюду шла таперь какая-то иная жизнь. (...) Его угнетало предчувствие какой-то беды, которая надвигалась или, может быть, уже случилась.

- Другой такой собаки на свете нет и не было! -(Джон).

• Да, когда его отливали, форма, наверное, лопнула по всем швам и больше не употреблялась, - сострил Пит.
• Ей-богу, я сам так думаю. -(Ганс).

  Они видели, как Бэк выходил из лагеря, но не видели той мгновенной и страшной перемены, которая происходила в нем, как только лес укрывал его от людских глаз.

Безумствуя от любви, он опрокинул хозяина на землю, наскакивал на него, лизал ему лицо, кусал его руку -- словом, "валял дурака", как Джон Торнтон называл это, а хозяин, в свою очередь, ухватив пса за голову, тормошил его и любовно ругал последними словами.

Волк, убедившись в безобидности его намерений, обернулся, и они обнюхались. Установив таким образом дружеское отношения, они стали играть.