Но и сто сорок фунтов веса, если к ним еще прибавить то чувство собственного достоинства, которое рождается от хорошей жизни и всеобщего уважения, дают право держать себя по-королевски.

В бледном свете луны или мерцающих переливах северного сияния он бежит, возвышаясь громадой над своими собратьями, и во всё могучее горло поёт песнь тех времён, когда мир был юн, - песнь волчьей стаи.

Он молил взглядом, чтобы его не гнали. Погонщик был озадачен. Товарищи его стали толковать о том, как собакам обидно, когда их изгоняют из упряжки, хотя эта работа их убивает. Вспоминали всякие случаи, когда собаки, которые по старости или болезни уже не могли работать, издыхали от тоски, если их выпрягали. Общее мнение было таково, что раз уж Дэйву все равно издыхать, надо пожалеть его и дать ему умереть со спокойной душой на своем месте у нарт.

Он знал, что середины нет - либо он одолеет, либо его одолеют, и щадить врага - это признак слабости.

The toil of the traces seemed the supreme expression of their being, and all that they lived for and the only thing in which they took delight.

Бэк воспринимал, решал и действовал одновременно. Эти три момента — восприятие, решение, действие, — как известно, следуют друг за другом. Но у Бэка промежутки между ними были так ничтожны, что, казалось, все происходило сразу.

он делал все то, что делать было легче, чем не делать.

Бэк убивал не из бессмысленной жестокости, а для того, чтобы насытиться. Он любил есть только то, что убивал сам.

Золотая росыпь.
Легенда о которой была так же стара, как и история этого края. Многие искатели ее, немногие нашли, а большинство искавших не вернулись из своего путешествия.

Сказочная россыпь была причиной многих трагедий и окружена тайной. Никому не было известно, кто первый открыл ее. Даже самые древные легенды об этом не упоминали.

- Это что-то сверхъестественное! -(Пит).

• Нет, это замечательно, но и страшно, скажу я вам! Верите ли, меня по временам пугает преданность этого пса. -(Джон Торнтон).
• Да-а, не хотелось бы я быть на месте человека, который попробует тебя тронуть при нем! -(Пит).
• И я тоже, клянусь богом! -(Ганс).

В нем прошлое смыкалось с настоящим, и, как мощный ритм вечности, голоса прошлого и настоящего звучали в нем попеременно, -- это было как прилив и отлив, как смена времен года.

А Джон Торнтон, глядя на него, застывшего на месте, говорил с уважением:

• О господи! Этот пес -- что человек, только говорить не умеет!..

Другие люди заботились о своих собак лишь по обязанности потому, что им это было выгодно. А Торнтон заботился о них без всякого расчёта, как отец о детях, -- такая уж у него была натура.

Вместе с чужими собаками он стонал и выл от той же муки бытия, от которой выли его дикие предки, от того же суеверного ужаса перед тайной холода и ночи. И то, что отзвуки этой древней тоски волновал Бэка, показивали, как безудержно он сквозь века мирной оседлой жизни у очага человека возвращается назад к тем диким, первобытным временам, когда рождался этот вой.

Он развивался (или, вернее, дичал) очень быстро. (...)
В нем всколыхнулись давно заглохшие первобытные инстинкты. А то, что он унаследовал от многих поколений прирученных предков, наоборот, отмирало.

И на Бэка вдруг напал страх, страх дикого зверя перед западней. То было признаком, что в нем заговорили инстинкты далеких предков, ибо этот цивилизованный, даже не в меру цивилизованный пес в жизни своей не знал, что токое западня, и не должен был бы ее бояться.

Бэк не читал газет и потому не знал, что надвигается беда – и не на него одного, а на всех собак с сильными мышцами и длинной, тёплой шерстью, сколько их ни было от залива Пюджет до Сан-Диего. И всё оттого, что люди, ощупью пробираясь сквозь полярный мрак, нашли жёлтый металл, а пароходные и транспортные компании раструбили повсюду об этой находке, – и тысячи людей ринулись на Север.

He was beaten (he knew that); but he was not broken. He saw, once for all, that he stood no chance against a man with a club. He had learned the lesson, and in all his after life he never forgot it. That club was a revelation. It was his introduction to the reign of primitive law, and he met the introduction halfway. The facts of life took on a fiercer aspect and, while he faced that aspect uncowed, he faced it with all the latent cunning of his nature aroused.