Цитаты из книги Sturmhöhe

В его сердце хватало места лишь для двух предметов обожания — жены и себя любимого; он в них души не чаял, на жену чуть ли не молился, и я представить не могла, как он справится с потерей.

Впрочем, усиленное внимание обусловлено не только позицией наблюдателя. Здешние обитатели и в самом деле больше погружены в себя, чем во внешний мир с его поверхностными переменами и легкомысленной суетой. Я вполне способен представить, что мог бы полюбить эти места, хотя раньше стойко верил, что никакая любовь не стоит того, чтобы прожить на одном месте дольше года!

Вы мне напомнили о том, как я хочу распорядиться насчет своих похорон. Пусть меня понесут на кладбище вечером. Вы и Гэртон можете, если захотите, проводить меня; и проследите непременно, чтоб могильщик исполнил мои указания касательно двух гробов! Никакому священнику приходить не надо, и никаких не надо надгробных речей: говорю вам, я почти достиг моего неба. Небо других я ни во что не ставлю и о нем не хлопочу.

Я почти достиг своего рая, а тот , что у других, мне безразличен, да и не нужен.

Есть ли на свете то, что не связано для меня с Кэти, что не напоминает, мне о ней? Даже когда я смотрю на этот пол, то вижу, как на плитах проступают черты её лица. В каждом облаке, в каждом дереве, в ночном воздухе и в мелькающих перед глазами дневных предметах меня преследует ее образ.Весь мир — это жуткое скопище примет, говорящих мне, что она жила когда-то, но я её потерял!

Я прощаю то, что ты сделала мне, я люблю своего убийцу, но могу ли я простить твоего? Лиц их не было видно -они прижались щека к щеке и умывались слезами друг друга.

Нелли, я сама и есть Хитклиф, я всегда, всегда думаю о нём мне как о чем-то приятном и никак о человеке, который доставляет мне больше удовольствия, чем я сама собственной персоны, а как о своём естестве.

"Но Линтону вся его бережность и доброта нужны для самого себя. Он отлично умеет быть маленьким тираном. Он возьмется замучить сколько угодно кошек при условии, что им вырвут зубы и подпилят когти".

(Речь про сына Хитклифа).

"А вы понимайте, что значит слово "жалость? Вы ее хоть раз в жизни почувствовали?"

И что бы это ни было, оно, как видно, доставляло ему и наивысшую радость, и наивысшую боль – по крайней мере, об этом говорило выражение муки и восторга на его лице.

Мне почти приходится напоминать самому себе, что надо дышать, а сердцу – что надо биться. Это как сгибать тугую пружину. Лишь принуждением заставляю я себя совершать самые ничтожные поступки, не подкрепленные ни единой мыслью, принуждением заставляю я себя замечать живых и неживых, если они не сопряжены с одной моей всеохватной мыслью.

– Что ты чувствуешь, Кэтрин? – повторил он. – Ему больше ничего не грозит, а я свободна, – ответила она. – Я должна была бы чувствовать себя хорошо, – продолжала она с нескрываемой горечью, – но вы так долго оставляли меня одну бороться со смертью, что я чувствую и вижу одну лишь смерть. Она во мне.

Один лелеял надежду, другой – отчаяние.

Тогда я вошла в комнату и открыла одно из окон, тронутая непоколебимостью Хитклифа, чтобы дать ему возможность сказать последнее «прости» своему ушедшему в небытие кумиру.

– Трудно прощать, когда смотришь в эти глаза и касаешься этих безжизненных рук, – ответил он. – Поцелуй меня еще раз, но глаза свои спрячь. Я прощаю то, что ты сделала мне. Я люблю своего убийцу. Но могу ли простить твоего?

Это не мой Хитклиф. Я все равно буду любить моего и заберу его с собою – он у меня в душе.

Твоему дьявольскому себялюбию недостаточно, что, когда ты упокоишься с миром, я буду корчиться в адских муках?

Хочу снова стать девочкой, полудикаркой, отчаянной и свободной, смеяться над своими бедами, а не сходить от них с ума! Отчего я так переменилась? Отчего моя кровь вскипает, как бешеная, из-за нескольких слов? Я точно знаю, что опять буду такой, как прежде, стоит мне оказаться на вересковых полях среди тех холмов.

Она лучше знает его сердце, чем я или кто-нибудь другой, и она никогда не представила бы его хуже, чем он есть на самом деле.