Цитаты из книги Хромой змей

Он снова оказался в том мире, где никакой надежды нет.

Стать обыкновенным, незаметным, рядовым человеком. Одним из миллионов двуногих тварей.

Смертью раздирается человек на две части: отдельно душа, отдельно тело. Или не существует души? Из черной, бездонной ямы, из которой неведомо каким образом появился живой человек, он спустя какое -то время просто переваливается в другую, такую же чёрную, бездонную, яму, откуда нет возврата.

Надо было как -то выкарабкиваться. Выбираться из бездны, восстанавливать себя, склеивать разбившуюся в мелкие осколки жизнь.

Но бывают минуты, когда в жизни людей ничего явным образом, кажется, и не произошло, ничего не поменялось, все продолжается как обычно, и все же человек ясно чувствует: только что с жизнью его случилось что -то такое, от чего она уже не останется такою же, как прежде.

Необычайной красоты и силы аккорд возник, подержался в воздухе, а затем пропал навеки во времени и пространстве. Потому что не может земля удержать всё истинно прекрасное.

Тяжкая обида на тупость человеческую пронзила его. Два тысячелетия прошли со времён варварства, а пошлость и тупость людская на земле неистребима.

Все мезозои, динозавры, мамонты, бронзовый век, античность, приход в мир Иисуса Христа, войны, землетрясения, географические открытия, живопись и литература – всё всё всё, что совершилось в мире, совершилось лишь для того, чтобы в результате взаимодействия миллиардов случайностей родился, вырос и был поставлен перед тяжким нравственным выбором маленький человечек – Ерофей Тимофеевич Бубенцов!

Оборачиваясь на прожитую жизнь, человек неожиданно обнаруживает, что жизни – единой, цельной, неделимой – не было у него.

Только здравая посредственность способна не чувствовать метафизической глубины бытия. Невероятные явления реальны, конкретны – как хлеб, вода, как ночь и день, как жизнь и смерть. Как вечность и бесконечность.

Пили портвейн стакан за стаканом. Шлягер, ссылаясь на простатит, то и дело отлучался. Ерошка отщипывал от холодного чебурека, жевал, следил за тем, как прихотливо вились мысли. Его занимало, что мысль человека в своём непостоянстве подобна ветру. Мысль свободна так же, как ветер. Витает в непостижимых высотах, блуждает среди сияющих облаков, а потом вдруг пикирует, снижается к самой земле, рыщет по тёмным закоулкам, принюхивается к помойкам.

Утром с Бубенцовым работал постановщик речи. Пучеглазый, со смуглым лицом, с большим унылым носом и пышными чёрными усами. Бубенцову не нравились грубые приёмы репетитора, волосатые жирные пальцы, манера внезапно совать эти пальцы в рот ученику, чтобы, захватив за кончик, вытягивать язык, добиваясь идеального грассирования. Вызывал отвращение его неопрятный белый халат, похожий на спецодежду мясника, весь в бурых пятнах.

– Когда кушаете страуса, – сделал замечание Шлягер, – полагается отщипывать куски двумя перстами. Мизинец, безымянный и средний оттопырены веерообразно! Вот так вот... Ерошка отпихнул от себя миску. Он не знал, что это был страус. – Вы кушайте, кушайте! – обеспокоился Шлягер. – Мясо полезное, диетическое. – Для меня страусом питаться – всё равно как человека съесть.