The Cave

... Гончар <...> внезапно ощутил страшную усталость, причём не потому, что чересчур сильно напряг мозги, а потому, что мир остаётся неизменным, что лжи в нём по-прежнему много, а правды совсем нет, а если какая и бродит где-то здесь, то постоянно меняет обличье и не только не даёт нам времени осознать себя, но ещё и заставляет сперва удостовериться, вправду ли она правда, а не ложь.

Успею вовремя, сказал он, и сказал сущую правду, мы всегда едем во время, ко времени, со временем, и никогда — вне его, сколько бы нас в том ни обвиняли.

В кругосветном плавании по морю житейскому что для одних — приятный бриз, то для других — гибельный ураган, ибо всё зависит от осадки судна и от состояния парусов.

Да кто же в этой жизни не в форме, в штатском лишь тот, кто нагишом, сказал Марсал, но в голосе его уже не чувствовалась горечь.

Жил, видел, читал, чувствовал. Мне кажется, «читал» в этом ряду лишнее. Когда читаешь, узнаёшь почти всё.

... Мы говорим: начнём с начала, как будто это самое начало всегда видится неким кончиком полуразмотанного клубка и достаточно за кончик этот потянуть, чтобы дойти до другого, до конечного конца нити, и как будто меж первым и последним пролегла у нас в руках прямая и ровная нить и не надо ни развязывать узлы, ни распутывать, без чего, как известно, клубка не бывает, и особенно, если позволено будет употребить ещё одну звонкую фразу, — клубка, именуемого жизнью.

... И если еду ему положили в миску, если не захотели, чтобы он ел с грязной земли, стало быть, и воду следовало лакать не из лужи, а из пристойно-надлежащей посудины. Пить, наверное, хочет, сказала Марта, собакам много воды надо. Вокруг столько луж, отвечал отец, захотел бы пить — напился, а раз не пьёт, значит, не хочет. Если возьмём его, то уж не за тем, чтобы из лужи пил, как бродяга шелудивый, положение, говорят, обязывает.

... Приснившаяся работа никогда не сделается. В точности как наяву, когда ты работаешь-работаешь-работаешь, а потом в один прекрасный день тебе говорят, что работа твоя никому не нужна.

Вопреки тому, что считают, две слабости, складываясь, рождают не третью, ещё большую слабость, а силк, может, это и не так и никогда так не бывало, но очень хочется, чтоб было именно так.

Да, такова жизнь, полная слов, которые ничего не стоят и не значат, хоть раньше, может быть, обладали и стоимостью, и значением, и каждое слово, всё ещё произносимое нами, вытесняет другое, более достойное, более заслуживающее этого, хоть, может быть, не само по себе, а в силу чинимых им последствий.

Что же это делается, человек привёз плоды своего труда, накопал глины, вымесил, изготовил, что заказали, обжёг в печи, а теперь берут только половину, где же справедливость...

Он <...> хотел наверстать упущенное время, хотя нет на свете слов глупее и выражения нелепей, ибо они тщатся опровергнуть суровую истину, гласящую, что никакое время наверстать невозможно, поскольку тогда пришлось бы предположить, что время, которое мы сочли потерянным навсегда, вовсе не пропало, а попросту решило остаться где-то позади и с терпеливостью, свойственной лишь тем, кому торопиться некуда, остаться, сказали мы, и обождать, когда же мы хватимся его.

Он отвлекся на снесенные дома и теперь хотел наверстать упущенное время, хотя нет на свете слов глупее и выражения нелепей, ибо они тщатся опровергнуть суровую истину, гласящую, что никакое время наверстать невозможно, поскольку тогда пришлось бы предположить, что время, которое мы сочли потерянным навсегда, вовсе не пропало, а попросту решило остаться где-то позади и с терпеливостью, свойственной лишь тем, кому торопиться некуда, остаться, сказали мы, и обождать, когда же мы хватимся его.